сказали. Ибо такой смачный дух вареных раков по лагерю поплыл – закачаешься!

Собравшись в ватагу под началом Матвея, казаки и приглашенные ими стрельцы да дети боярские замерли вокруг здоровенного котла, весело кипящего на открытом огне. Пламя, извиваясь, бросало мягкие тени на загорелые, бородатые лица донцов, одетых каждый во что горазд, но вооруженных самым отменным оружием из самой добротной стали. У каждого или пищаль, или лук со стрелами, коим вольный воин обязан отменно владеть, а сверх того непременная сабля, кинжал или топор, или булава какая. И пистоли, по паре на брата!

Пётр Бурмистров с интересом поглядывал на донцов, оказавшихся более искусными и вооруженными бойцами, чем те же черкасы. Хотя и запорожцы Беспалого в пешем строю многих иных ратников заткнут за пояс. Но донцы – это разговор отдельный. Опытные гребцы и мореходы, бесстрашные до безразличия к смерти и столь же умелые в бою, они побеждают турок не только на суше, но и в море, где сметают осман частыми залпами самопалов. Последних у казачков, как выяснилось, даже больше, чем у поместных ратников.

Тут же Петру вспомнилось, что четыре года назад донцы совершили несколько дерзких вылазок, обрушив сокрушительные удары по Крыму, татарским поселениям и османским крепостям. Каффа, Судак и Тамань надолго запомнили свист пуль и сабель, да яростные кличи донцов! Паника охватила даже стольный град крымского ханства – Бахчисарай. И хан Мухаммед-Гирей в страхе молил русского царя унять казаков. Да только сам Алексей Михайлович их же на татар и направил, упреждая поход крымчаков на Малороссию.

Вот и ныне донцы Матвея бают, что этим летом вольные воины должны были вновь выйти в море и ударить по Крыму, да видно, или не прорвались сквозь турецкие заставы у Азова, или же запоздали со своим ударом.

И все же Пётр не мог не быть благодарен донцам, спасшим его жизнь и жизни соратников от верной смерти. А что казачки оказались при этом отчаянными хвастунами да задирами? Ну, это можно было стерпеть, перевести в шутку, особливо когда донцы уважили их приглашением к собственному столу… Иные их россказни даже понравились Бурмистрову. «У каждого казака в жилах с кровью течет вода батюшки Дона», – ведь красиво же звучит, ну?!

Вот и теперь один из донцов именем Никита с озорством воскликнул:

– Эй, братцы стрельцы да дети боярские! Готовьте ваши уши, сейчас расскажу, как мы этот самый котел у турок отбили!

Донцы одобряюще засмеялись, а казак начал живо да в красках рассказывать про бой с османскими янычарами, выставляя их ленивыми трусами, не выставившими дозоров. Мол, напали донцы на турецкое стойбище малой ватагой да распугали большой отряд – а как бежали басурмане, так и забрали казаки котлы османские и много всякого добра. Товарищи Никиты, подхватывая байку, начали изображать, как скакали казачки на трофейных конях, громко выкрикивая: «Ни одному турку донца нипочем не взять, ни одному басурману!».

– А ты, Матвей, помнишь, как мы тогда к лагерю османскому подбирались? – спросил другой казак, подмигивая товарищу. – Я тогда чуть не потерял свой сапог, когда в грязь вляпался! Да и портки, когда янычары за нами гнались.

– Помню, как же не вспомнить, – добродушно усмехнулся искусный лучник. – Я тогда как с лошади упал, так сам скакал быстрее всякой лошади.

– Погодите-погодите, браты! Так ведь это же вы турок погнали? Или все же они вас?! Никак не разумею!

Звук громкого мужского хохота разнесся по всему лагерю, а отсмеявшись, Никита ответил чуть окрепшему Алексею:

– Так говорю же, малой ватагой мы на турок напали, да испужали зело, когда зачли палить из самопалов да боевые кличи орать на разные голоса. А вот когда янычары смекнули, что их куда больше, так уже нам драпать пришлось со всех ног. Токмо котел этот и прихватили!

– Аха-ха-ха!!!

Теперь уже смеялись все, собравшиеся у костра, весело и непринужденно, от души.

Словно и не было за рекой ворога. В том числе и татар крымских, и турецких янычар – самых умелых и злых в сече османских воинов.

Глава 10

В шатре командующего русской ратью было не протолкнуться – Алексей Никитич собрал всех старших офицеров, включая голов стрелецких приказов, солдатских полковников, а также приближенных казаков гетмана Беспалого. Ну и, естественно, соратников-князей. Так что, хоть ночь и была прохладной, в шатре было душновато и мрачно, несмотря на множество лучин, чей мягкий свет танцевал на стенках из плотной ткани, отбрасывая причудливые тени, будто бы оживающее в полумраке.

– Ну что, братцы? Надо решаться.

Только что царивший в шатре разноголосый гомон стих, и вперед вышел князь. В походе Алексей Никитич предпочитал простую и удобную одежду, не отличаясь богатством выделки и кроя кафтана от других офицеров. Но командующего было сложно с кем спутать, в Трубецком чувствовались особая внутренняя сила и отточенный опытом множества сражений ум полководца. А еще воля человека, способного принимать сложные решения в сложных обстоятельствах.

Взгляды присутствующих обратились к Трубецкому, и каждый офицер отметил про себя, как почернел, осунулся воевода в последние дни. Несмотря на успешно проведенное с мятежными черкасами сражение, завершившееся едва ли не полным разгромом Выговского, князя сильно подкосила весть о казни увечных русских пленников и Семёна Пожарского. Горечь о гибели вверенных ему солдат и верного соратника наслоилась на чувство глубокой вины, ведь Трубецкой сам поставил во главе сводного кавалерийского полка двух наиболее жестких, агрессивных и деятельных воевод. А значит, и вся вина за разгром и гибель множества ратников и полон выживших – на Трубецком.

Еще горше было осознавать, что главной причиной разгрома русской кавалерии стало отсутствие правдивых сведений о численности войска мятежного гетмана, о присоединении к нему главных сил крымской орды. В том, что он не сумел наладить разведку в достаточной степени для того, чтобы выявить приближение многочисленной татарской конницы, Алексей Никитич также винил лишь себя.

Ведь знай о хане, то ведь и сражение провел бы иначе…

Иного другого совестливого человека эти мысли бы привели к черному унынию, самокопанию, бесконечной скорби, затмевающей разум и лишающей способности здраво мыслить. Но, похоже, истинная сила и истинный талант полководца проявляются именно в поражении – Трубецкой не позволил себе раскиснуть, потерять бразды правления ратью. Да, сердце его невыносимо скорбит! Но острота ума, как кажется, приобрела так и вовсе бритвенную силу.

Первым голос подал князь Куракин, озвучивший очевидные, в общем-то, вещи:

– Царь-батюшка послал нас на мятежного гетмана усмирить правобережных черкасов да лишить изменника булавы. Покуда