и вот уже русские всадники оказались в тылу атакующей пехоты Выговского. Расстреливая черкасов из пистолей и карабинов да выбивая их метко пущенными стрелами поместных всадников.

Опомнились и сами артиллеристы. До последнего они держали пушки заряженными картечью на случай штурма шанцев. Но теперь их бомбы полетели в густо столпившихся у стены гуляй-города ворогов, калеча мятежников осколками и внося частыми разрывами сумятицу в их ряды.

Кажется, первыми показали спину именно янычары, не желающие погибать за какого-то там польского гетмана. А следом покатились назад и наемники-ляхи, встревоженные появлением в тылу русских всадников, пока еще только расстреливающих ворога на скаку. Но ведь и сабелька есть у каждого ратника! Наконец, на павших духом, также дрогнувших черкасов навалились защитники гуляй-города, успешно выдавливая казаков Выговского с укреплений. И после очередного залпа с батарей еще сражавшиеся мятежники не выдержали, побежали.

А следом уже к вражеским шанцам бросилась русская рать!

Пытаясь спасти положение, Выговский бросил в бой имеющуюся под рукой черкасскую конницу и заметно поредевшие панцирные хоругви. Но путь им преградили воины солдатских полков, охранявшие до того русские батареи. Атакующую конницу гетмана встретил слаженный залп мушкетеров, а когда уцелевшие прорвались сквозь дымное облако, то с разбега насадились на граненые наконечники пик.

Да тут еще и сгустившиеся сумерки помогли русским воинам, скрыв «ежа», баталию копейщиков, от самых зорких глаз.

Изменнику осталось лишь последними словами ругать крымского хана, ведь ближе к вечеру Мехмед-Гирей увел большую часть своей орды за Куколку, разбив там свой лагерь. Бросать на штурм гуляй-города спешенных татар он наотрез отказался, выделив гетману лишь янычар да сильно потрепанный еще Семёном Пожарским отряд нуреддин-султана, своего второго сын. Но с началом русской атаки Адиль-Гирей отослал от себя гетманского гонца, после чего молча покинул поле боя, уведя своих татар к броду.

А со стороны наступающих русских полков уже загремели отрывистые команды стрелецких голов:

– Пали-и-и!!!

Грянул оглушительный залп, разящий в спины бегущих казаков.

– Пали-и-и!!!

И снова залп… А Выговскому, неспособному в быстро наступающей темноте верно оценить расстояние до стремительно наступающих русских полков, вроде бы послышался свист пуль.

– Пали-и-и!!!

И снова залп! На сей раз свинцовый шмель вспорол рукав дорогого гетманского камзола, рассек его кожу, немного задел мясо… Не столь и сильная рана, скорее даже царапина. Но испуганный внезапной болью и жаром зацепившей его пули, Выговский тотчас развернул коня, направив его к переправе, бешено нахлестывая плетью бока дорогого арабского скакуна

Впрочем, бегство самого гетмана, как кажется, уже никто не заметил – ведь бежали уже все мятежные черкасы и наемники! И русские ратники преследовали ворога до самого брода через Куколку, побив многие сотни черкасов и наемников. Побили бы и больше – но спасительный ночной покров уберег мятежников от неминуемой гибели.

Тем закончились второй день и вторая ночь горькой битвы у Конотопа…

Глава 9

Выведя свое войско к берегу Куколки, князь Трубецкой решился вновь разделить рать на три полка, прикрыв каждый из тех бродов, кои невольно указали ему бегущие мятежники. Уцелевшие возы гуляй-города с турами также подогнали к реке, постарались разделить их натрое. Но если прочие полки принялись строить лишь табор с использованием обозных телег, то воины князя Ромодановского еще заняли оставленные ранее шанцы.

А вот конницу – все тех же рейтаров Змеева да большую часть детей боярских – Алексей Никитич вообще отвел от реки, решив использовать их в качестве мобильного резерва на случай прорыва татар или черкасов. Однако же новоиспеченных «карабинеров» из числа поместных ратников да прочих драгун оставили защищать броды. Кроме того, в отряде князя Ромодановского оставили оба стрелецких приказа из полка Пожарского и Семёна Львова. Взамен, правда, забрали два из четырех солдатских полка, но добавили также тысячи полторы запорожцев.

А потому товарищи Бурмистрова, чудом избежавшие смерти и тяжелых ран, вновь оказались в одном отряде со стрельцами Вороны, коих в строю, правда, осталось всего три человека, за исключением самого десятника. Двое до последнего рубились с черкасами, еще одного оглушили ударом по голове, вот только сабля казацкая прилетела плашмя, да еще и по шапке. В общем, свезло стрельцу!

Уставшие за день воины попадали наземь и уснули мертвецким сном, где придется, как только был возведен табор – однако князь озаботился выставить сторожи. Жребий дежурить первыми выпал десятку Вороны – а Шилов уговорил товарищей самим попроситься в дозор от детей боярских. Всех, кроме подраненного Жукова, того перевязали и уложили спать. Все одно ведь пришлось бы брод сторожить! Пусть и мало кто ожидал атаки противника, уж в первую пору так точно.

В итоге дети боярские заняли давно облюбованный ими ровик. Обобранные до нитки тела ратников, павших в предшествующем бою, татары да казацкая голытьба сбросили в реку, и те покуда не успели еще всплыть. Но все же в апрошах было очень неуютно, густо пахло смертью в самом отвратительном понимании тлена и разложения. Никому из воев не пришло в голову поснедать, а сон гнали неспешными, вялотекущими разговорами, с надеждой посматривая на небосвод.

Первой смене дозорных выпало не столь и много времени сторожить у реки.

– Слушай, а почему дети боярские, а? Бояре же ведь в Москве сидят, думствуют, государю-батюшке советами помогают. Получается, сын боярский, он же и сам боярин, разве нет? Вы же простые ратники, и среди прочих поместных ратников хватает бедных однодворцев, распахивающих землю, подобно крестьянам. Ну, или стрельцам.

Ворона закончил свой вопрос негромким смешком, на что Бурмистров, к коему десятник и обратился, устало пожал плечами:

– В том нет особо секрета. Даже странно, что тебе о том неизвестно, голова! Ты, вон, и кашеваришь знатно, и раны лечишь, и речь татарскую разумеешь…

Некая недосказанность повисла в воздухе, вся сторожа с интересом воззрилась на Ворону, так что стрелец со вздохом протянул:

– Кашеварить среди нас каждый умеет, дальние походы обязывают. Что же касается лекарского искусства, так мне немногое известно, бабка моя была повитухой на селе, немного травницей. Кое-что мне показала, кое-чему научила, пока жива была. Ну а язык? Когда в Москве приказ стоял, свел я знакомство с одним крещеным татарином, да смекнул, что знание наречия басурманского может и мне когда-нибудь пригодиться. Все же служба ратная, а на ней всякое может случиться.

Немного помолчав, Пётр неожиданно признался:

– Еще я счету обучен и немного письму, по детству матушка меня при храме подвязала. Надеялась, что хоть младший сын в духовенство пойдет, от брани сбережется. Да больно я был неусидчивый, все