так сразу же братская могила, останется только сверху чуть землицы набросать!

От этих мыслей ратникам становилось дурно; вроде и не сражались – но устали даже сильнее, чем в предыдущий день, во время боя на переправе. Причем из-за обстрела не было никакой возможности сходить за водой, а ведь в самое дневное пекло пить хотелось просто страшно! Цедили понемногу из бурдюков, что делать. Ну, а про горячую кашу теперь уж и думать нечего; выходит, прав был Ворона, когда сберег копченое сало да сухари на грядущий день.

Впрочем, сало хоть и не ядреная солонина, да все одно после него пить хочется страшно.

К слову сказать, тезку Бурмистрова возвели в десятники, заменив выбывшего ранее десятского голову, поймавшего осколок гранаты в плечо. И теперь Ворона, прислонившись к земляной стенке, сосредоточенно и спокойно точил саблю, доводя лезвие до бритвенной остроты. Каждое соприкосновение точильного камня с металлом звучало как предвестие грядущей сечи, а в задорно поблескивающих глазах стрельца читалась решимость. Он был твердо уверен в том, что уже вскоре именно сабля станет его единственной защитницей. Причем готовя клинок к бою, Ворона бормотал себе что-то под нос и чему-то улыбался.

Пётр, правда, не смог разобрать ни слова своего тезки.

– Слышишь, десятник? А ты, случаем, умом-то не тронулся?

Жуков задал свой вопрос без всякой задней мысли, без привычного ему шутовства, он спросил серьезно, допуская, что нервное напряжение последнего дня может свести с ума. Так что внимательно, остро и совсем недобро посмотревший на него стрелец, немного подумав, ответил лишь с легкой усмешкой:

– Время покажет. Но я не вижу смысла сидеть и трястись на дне ямы в ожидании «своей» бомбы, когда самой жизни, быть может, осталось всего на пару глотков. Смотри, черкасов уже набилось в апрошах будь здоров, вон, копья да стволы самопалов как густо торчат! А как только обстрел стихнет, они на штурм и пойдут. Видел, сколько уже брешей в стене гуляй-города? Вот то-то и оно. Быть сече – злой и лютой сече, сын боярский! Уверен, что уцелеешь? А вот пока бомбы летят, мы еще поживем.

Алексей не нашелся, что ответить, невольно потупившись под пристальным взглядом десятника. Но тут в разговор влез уже Ушаков, поделившийся своими тревогами.

– Я вот что думаю… А как же Конотоп? Сможем мы продолжить осаду, коли в тылу столь великое войско татар да черкасов с ляхами?

Ворона равнодушно пожал плечами:

– Слишком далеко заглядываешь, сын боярский. Нам хотя бы сегодня пережить нужно.

Немного помолчав, десятник бросил саблю в ножны, после чего продолжил:

– Но сдается мне, что все же отступим, коли уцелеем. Выговского еще, может, и отбросим, но татар… Как их победить, когда собственных всадников – горстка? Пешему за конным не угнаться. Особливо в степи. А на гуляй-город они точно не полезут, Молоди им показали, как русские бьются в таборе!

Стрелец прервался, вслушиваясь в свист очередной бомбы, летящей куда-то в сторону. И лишь дождавшись, когда она рванет, Пётр продолжил:

– А Конотоп… Так что Конотоп? Зачем нам теперь сей град на том берегу Сейма? Даже если и возьмем его, как теперь удержать? В городе черкасы, почитай, весь харч подъели. Оставлять в нем русский полк слишком опасно, для оставшихся ратников опасно.

Прохор же, несмотря на всю разумность доводов десятника, аж вскинулся:

– Выходит, что все зря?! Вот так просто сбежим от Выговского и его мятежников?

Ворона жестом упредил стрельцов своего десятка, угрюмо взирающих на спорящих с ним поместных ратников и уже попытавшихся было встать, после чего терпеливо заметил:

– Не столько от Выговского, сколько от крымского хана и всей его орды. И не бежать, а отступить, коли будет такой приказ от князя. Ты же не хочешь загорать с товарищами на невольничьем рынке в Каффе? Так и вот! Скажут отходить, будем отходить. Мы люди маленькие…

– В неволю я не хочу, – твердо возразил Ушаков. – Но и отступать не привык.

– Тогда бейся, – Ворона посмотрел прямо в глаза воина. – Бейся, как никогда раньше. Но голову трезвой держи. В раж не впадай. Иначе конец.

Последние слова прозвучали особенно веско. Прохор замолчал, не зная, что ответить, задумался. Но прежде, чем Ушаков собрался бы с мыслями, надеясь что-то возразить, со стороны выдвинутой вперед сторожи вдруг раздался зычный крик:

– Идут!!!

Ворона первым легко вскочил на ноги, подхватив свою пищаль. Бердыши стрелецкие остались вне апроша, коли взяли бы их с собой, детям боярским уже и места бы не нашлось.

– Дерзайте, братцы! Меня держитесь, меня слушайтесь. Вперед!

– Да-а-а!!!

Стрельцы дружно полезли из апроша наружу за своим десятником. Побежали следом и поместные ратники, чья сотня оказалась сильно разбросана по траншеям стрельцов да казаков, так, что Еремей уже никак не смог бы ими командовать. Но Жуков, добежав до возов, кивнул товарищам в сторону уцелевшего тура:

– Давай за мной! Сверху прикроем стрельцов, как утром!

Пётр согласно кивнул, запрыгнув на воз вслед за другом. Но не только дети боярские поспешили занять уцелевшие участки стены гуляй-города. Укрылись за щитами-турами и стрельцы, и донские казаки, и запорожцы Беспалого, и драгуны, и прочие солдаты. Разве что не пикинеры!

А вот десяток Вороны выйти за границу сильно побитого гуляй-города уже не успел, черкасы и прочие наемники Выговского добежали до рогаток, принявшись их растаскивать вручную. Более того, замершие подле них казаки с мушкетами и пистолями тотчас вскинули самопалы, готовясь бить по стрельцам. По стрельцам Вороны, показавшимся в бреши среди возов, побитых ядрами немецких пушек.

– Становись! Целься! Пали-и-и!!!

Но, опережая крик десятника, без всякой команды разрядили карабины в сторону черкасов товарищи Бурмистрова! А следующий за тем хаотичный залп грянул одновременно с обеих сторон. И не успел еще дым рассеяться, как Бурмистров первым спрыгнул наземь, рванув саблю из ножен да левой рукой выхватив из-за пояса пистоль.

– На помощь идем! Без нас не сдюжат стрельцы!

Судя по раздражению, мелькнувшему в глазах Жукова, стрельцы не сдюжат и с помощью детей боярских. Но товарищ ничего не сказал, так же молча потянув клинок из ножен, следом бросился на помощь стрельцам и Ушаков. А впереди уже раздался отчаянный клич десятника:

– В сабли!

– Бий москалий!

Черкасы вырвались из дымного клубка, столь отчаянно завывая, что Бурмистров невольно подумал про какую нечисть. И бездумно разрядил самопал в ближнего к нему казака с копьем. Тот рухнул замертво, словно столкнулся с невидимой преградой, а Пётр, кляня себя последними словами (ведь могла бы пригодиться в рубке лишняя пуля!), поспешно заткнул пистоль за пояс.

Ну,