То есть мысль об обезболивании уже приходила в голову учёным. Однако подобные опыты давно забросили, признав опасными.

Так это замечательно! Не смерть людей, а забытьё, которому подвергся эфир. Значит, мы будем первопроходцами и начнём спасать тысячи жизней. Заодно выведем русскую врачебную школу, особенно хирургическую, на совершенно новый уровень.

— Антип, сейчас же позови Алексея Онуфриева и Степана Кишкова. Живо.

Слуга выбежал из комнаты, чтобы позвать наших эскулапов. Паллас и Карамышев снова переглянулись, но промолчали. В ожидании врачей мы просто пили глинтвейн, обсудив сроки и количество эфира, который можно произвести в крепостной лаборатории. Минут через десять открылась дверь, в помещение вошли оба лекаря. Невысокий, коренастый Онуфриев и высокий, но сутулый Кишков.

— Звали, ваше сиятельство? — спросил Алексей, изобразив с коллегой лёгкий поклон.

— Звал, — киваю в ответ и указываю на стулья. — Проходите. Садитесь. Разговор у нас серьёзный. Антип, сделай глинтвейн на всю компанию.

Врачи заняли стулья, не скрывая удивления. Работы у них хватает. Народу в крепости немало, поэтому госпиталь не пустует.

— Раз все в сборе, то начнём. У меня есть мысль испытать эфир для обезболивания при хирургических операциях. И нам предстоит обсудить, как это сделать.

— Эфир? — переспросил Онуфриев. — Никогда не слышал о таком способе.

Собираюсь с мыслями и выкладываю всё, что смог вспомнить об эфире. Всё-таки в прошлом мне приходилось немало читать различной литературы. Получилось сумбурно, а сам способ пришлось выдать за идею моего сокурсника по Лейдену. Не знаю, насколько присутствующие поверили в мифического голландского гения. Зато сам способ их заинтересовал. Правда, меня забросали вопросами, но вроде удалось отбрехаться.

— Позвольте, ваше сиятельство, — произнёс Карамышев, сверкая глазами. — Я всё-таки доктор медицины. Поэтому прошу передать этот проект мне. Эфир мы быстро получим, а далее уже будем определять дозу. Предлагаю использовать его только для сильно раненных, у кого фактически нет шансов на выживание.

Следующие минут десять Александр обсуждал с врачами технические детали. А вот Паллас мрачнел прямо на глазах. Получается, его уже второй раз обходят, отдав условный грант русскому коллеге.

Впрочем, я предвидел такое развитие ситуации, поэтому кивнул Антипу.

Слуга тут же положил на стол холстину и развернул её. По комнате сразу разнёсся горьковатый аромат. Присутствующие недоумённо уставились на коричневый липкий кусок непонятного вещества.

Впрочем, учёные сразу подтвердили свой статус.

— Опиум, — произнёс обычно молчаливый Кишков. — Учитель делает из него обезболивающую настойку. Однако она помогает не всегда. Часто пациенты чувствуют боль, а иногда умирают. Да и мало у нас этого продукта, господин ван дер Хек использует его только в особых случаях.

Оно и понятно. Продукт достаточно редкий. Хотя настойку фламандец сварганил достаточно быстро. Зато здесь с этим делом раздолье. Мне привезли из Бухары чуть ли не полкило продукта. Денег, конечно, срубили, но для дела не жалко.

— У вас же есть рецепт? — после кивка Степана поворачиваюсь к Палласу. — Предлагаю вам второй, не менее важный проект. Сначала мне нужна обезболивающая настойка, употребляемая внутрь, но хорошего качества. Благо нам есть на ком её испытывать. А затем надо произвести раствор, который можно вводить под кожу. Более или менее верный способ я опишу. Но далее вы сами. Спешка без надобности. И вы можете рассчитывать на любые ресурсы. Главное, добиться результата. Я точно знаю, что такую жидкость можно произвести.

Чего-то я увлёкся объяснениями и не заметил повисшего в комнате молчания. Надо всё-таки фильтровать выражения. Это для меня анестезирующий укол норма. Здесь же такие вещи прозвучат как фантастика или колдовство. Скорее второе. Хотя с людьми науки проще.

— Вы хотите вводить обезболивающее средство под кожу, как прививку от оспы? — Кишков снова задал вопрос и сам на него ответил: — Любопытная идея. При таком способе можно делать лёгкие операции. Например, удалять гнойники или зашивать раны. Однако сложно обезболить большую площадь кожи. Придётся буквально обколоть всю рану. Нужно думать и пробовать. Пока всё видится мне весьма сырым.

Молодой доктор продолжает меня сегодня удивлять и одновременно радовать. Чую, что его ждёт большое будущее.

— Возьмётесь? — вопросительно смотрю на Палласа.

Пётр Семёнович быстро закивал головой, растеряв всю свою серьёзность.

— Только пообещайте, потом показать весь проект. Мне кажется, что вы недоговариваете и уже знаете, как использовать вещество.

Никто не сомневался в уме немца. Конечно, я покажу ему, зачем нужен морфий. Только сначала возьму аналог подписки о неразглашении.

— Если вы сделаете раствор, то узнаете всё.

Далее меня снова завалили вопросами. Пришлось основательно напрягать память. Я всё-таки далёк от химии и тем более от наркотиков. Но удалось вспомнить немало. Странно, что знания появились так поздно. Это сколько людей можно было спасти!

Кстати, надо попробовать вспомнить процесс изготовления йода. Ван дер Хек пытается произвести его из водорослей, но пока безуспешно. Будем ускоряться, особенно с учётом двух химиков под боком.

Ещё не мешает провести мониторинг открытий европейских учёных. Вдруг йод уже синтезировали? Заодно создам что-то вроде картотеки изобретений и химических веществ. Вон, оказывается, эфир известен в Европе уже пятьсот лет.

* * *

Вернувшись к себе в кабинет, я обнаружил там Белозёрова, проверяющего документы. Благо керосиновая лампа позволяет спокойно работать даже ночью. Секретарь продолжает тянуть большую часть корреспонденции, хотя и прошу его снизить активность. Совсем загоняет себя. Жалко, парень действительно талантлив! Человек уже год пишет свои заметки, а публика никак не охладевает. Скорее, наоборот, число поклонников Ивана растёт.

Недавно вышедший поэтический сборник также наделал немало шума. Ведь там стихи на более продвинутой версии русского языка, на которой будет писать Пушкин. Обороты и форма подачи действительно отличаются. Чую, что вскоре моего протеже выдернут в Петербург. Почему-то столичная интеллигенция во главе с князем Щербатовым и Сумароковым считает, что я держу Ивана на цепи в подвале. Идиоты! У юноши сейчас самый расцвет. Вокруг происходят невероятные события, которых он не увидит при дворе. Где ему набираться столь волнительных впечатлений?

Взять ту же операцию против Малой орды. Сначала Белозёров отнёсся к моим действиям крайне негативно. Просто в отличие от Рязанцева ему не положено закатывать истерики. Зато когда его ткнули носом в могильник с убитыми русскими детьми, он сразу изменил мировоззрение. Кстати, тогда он и начал писать поэму о Смутном времени. Думаю, получится весьма жёсткая и реалистичная трагедия. Даже мне тяжело читать её отрезки. Чего говорить о более экспрессивном высшем свете?

— Иван, предупреждаю в последний раз,