к ее лицу. – Как видишь, у меня больше нет лицевой панели. Сама же сняла и убрала куда-то… я не рассказывала?

Я, на секунду забыв, что жесты мои ей не видны, отрицательно покачал головой.

– После того самого шторма, запершего нас с внучкой здесь, на скале среди моря, один из моих глаз отказал. Отключился. Я принялась успокаивать себя: ничего, дескать, все в порядке, оставшийся, несомненно, продержится еще многие годы, а о внучке, бедняжке моей, я и с одним глазом позабочусь ничуть не хуже, чем с двумя…

В голосе ее зазвучало такое уныние, что я поспешил сказать:

– Может, не надо об этом, если не хочешь?

– Надо, Бивень. Надо. И вот, через четыре дня… всего через четыре дня после отказа левого глаза отказал и правый. Я вынула оба, поменяла местами, зная, что от этого тот, отказавший последним, с некоторой вероятностью может заработать… но нет. Не помогло. Тогда-то и сняла лицевую панель – подумалось отчего-то, будто это она мешает, будто я пытаюсь смотреть сквозь нее. Но сквозь нее же ничего не увидишь: сплошной металл… по-моему, алюминий. Как у всех.

– Ну да, – не зная, что тут еще сказать, промычал я.

– Это тоже не помогло, но я с тех пор так ее и забросила. Внучка моя, бедняжка, не жалуется, а мне самой без нее почему-то удобнее.

С этими словами она вынула из гнезда правый глаз.

– Вот, Бивень. Будь добр, возьми. Он все равно неисправен, а значит, мне от него уже нет никакого толку.

Я неохотно подставил ладонь, и майтера Мрамор, вложив в нее глаз, для верности сомкнула мой кулак сама. На ощупь ее тонкие пальцы оказались очень похожими на настоящие, живые.

– Начни я подробно растолковывать, что это, номер детали и прочее тебе вряд ли хоть чем-то поможет. А вот имея деталь в кармане, ты вполне сможешь найти еще одну такую же. Наверняка узнаешь, если где попадется.

Тут я решил приложить все старания, из кожи вон вылезти, но отыскать не один глаз, а пару, о чем и сообщил ей.

– Благодарю тебя, Бивень. Я так и знала: ты не откажешь. Ты всегда был мальчиком добрым… Порой тоска просто невыносима… однако унывать мне грешно. Вправду грешно. Боги ведь даровали мне… наверное, ты бы сказал «утешительный приз». Теперь я могу видеть будущее не хуже дорогой моему сердцу сибы, майтеры Мяты. Я не рассказывала?..

Этому я, по-моему, искренне удивился, так как всю жизнь считал, что она способна прорицать будущее, подобно всем сибиллам.

– Нет, мне это никогда не давалось, поскольку я изображений разглядеть не могла. Всем известное – что означает увеличенное сердце и тому подобные расхожие признаки, – конечно, знала, но образов, начертанных во внутренностях жертв, как драгоценная моя сиба или патера Шелк, не видела… а теперь вижу. Ну не смешно ли? Ослепнув, обрести новое, внутреннее зрение! Конечно, кишок жертвы я разглядеть не могу, пока не коснусь их, но на ощупь различаю образы без труда.

Точно так же на моей памяти пророчествовал Шелк, однако, кроме того, я прекрасно помнил, что сам он не слишком-то верил собственным предсказаниям. Конечно, обряд его завораживал, очаровывал, однако здоровому скепсису это ничуть не мешало. Памятуя обо всем этом, я спросил, согласится ли майтера предсказать мое будущее, если мне удастся изловить в дар богам подходящую крупную рыбину.

– Разумеется, Бивень! Конечно же, с радостью.

Сделав паузу, майтера Мрамор ненадолго задумалась.

– Однако для жертвоприношения понадобится другой костер. Здесь, снаружи. У меня и алтарь небольшой из камней сложен… на случай, если кому-нибудь из приплывающих в лодках захочется принести жертву.

С этим она неторопливо, постукивая белым посошком то справа, то слева от себя, двинулась вперед, и в тот миг я словно бы увидел и ее, и скалу среди моря, и Мукор глазами упомянутых ею людей, приплывающих в лодках. Две женщины на голом камне, окруженном водой… жутковатое, должен признаться, зрелище! Удивительно, что хоть кому-то хватало храбрости обращаться к ним за советами.

Подробно рассказывать здесь, как я изловил рыбу, как нес ее в бадейке наверх, в который уж раз одолевая утомительный, изрядно крутой подъем, и как мы разжигали для нее на алтаре костерок, запалив его от огня в очаге, возле которого по-прежнему неподвижно сидела Мукор, а пристроившийся с нею рядом молодой гус с хрустом жевал ее яблоко, думаю, ни к чему.

Одолжив майтере длинный охотничий нож, подаренный на прощание Жилой, я вызвался подержать рыбину. Майтера Мрамор аккуратно (не рассекая жабр, как обычно режут живую рыбу, но будто кролику) перерезала ей горло, обернулась назад, воздела тонкие руки туда, где мерцало бы серой рябью Священное Окно, располагай мы таковым, и нараспев затянула древнюю формулу.

(А впрочем, Священным Окном ей вполне мог служить пустынный простор северного неба. Разве небо – не единственное Священное Окно, имеющееся у нас здесь, на Синем? Разве не в нем мы упорно стараемся прочесть веления богов, возможно, еще не бросивших нас на произвол судьбы?)

– Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного ложноокуня! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…

Стоило ей произнести эти слова, меня охватило столь необычное ощущение, что я сомневаюсь, стоит ли о нем писать – все равно ведь никто не поверит.

Да-да, драгоценнейшая моя супруга, никто. Даже ты.

Конечно, я ничего не увидел и ничего не услышал, однако мне показалось, будто все небо от края до края заполнил (и то не уместился в нем целиком) лик Иносущего, такой огромный, что не охватишь взглядом… будто я вижу его в единственном образе, доступном человеческому взору, – точно таким же, каким человек кажется муравью или, к примеру, блохе. Хочешь, считай мои ощущения полным вздором: я не раз и не два называл все это вздором сам. Но неужели же Иносущий, бог всех отверженных и одиноких, никак не мог вправду одарить благосклонностью этих двух женщин, по сути, живших в изгнании, на голой, со всех сторон омываемой морем скале? На чью, на чью долю может выпасть столько же невзгод, отчаяния, одиночества, сколько довелось пережить несчастной майтере Мрамор?

Обманывали меня чувства или нет, я преклонил колени.

Вновь повернувшись к алтарю, а стало быть, и ко мне, майтера Мрамор одним быстрым движением, внушившим мне серьезные опасения за целость моего большого