у камина, прислонившись к холодной стене. Я поднимал её, и она обвивалась вокруг меня, и мы двигались в этом стремительном танце, где единственной музыкой было наше тяжёлое дыхание и стук сердец.

Она кричала в моё плечо, кусала его, чтобы заглушить свои вопли. Слёзы — от боли, от переизбытка чувств, от освобождения — текли по её щекам и смешивались с потом на моей коже. В её глазах не было ни стыда, ни сомнения. Только чистая, нефильтрованная жизнь, бьющая через край.

И когда финальная волна накрыла меня, вырывая из груди хриплый рёв, и я почувствовал, как её тело снова бьётся в конвульсиях экстаза, в последнем всполохе сознания я подумал, что мы не просто занялись любовью. Мы развязали стихию.

Тишина, последовавшая за бурей, была оглушительной.

Мы лежали на полу, на груде сброшенной одежды, не в силах пошевелиться. Наше дыхание постепенно выравнивалось. Артефакт всё ещё работал, и эта искусственная тишина казалась теперь не защитой, а продолжением нашего отдельного мира. Я чувствовал, как бьётся её сердце у меня под ребром — часто, как у пойманной птицы.

Она первой нарушила молчание.

— Вот и всё? — её голос был хриплым от криков, но в нём звучала шаловливая нотка.

Я засмеялся — глухо, без сил.

— Надеюсь, что нет. Но дай мне… Ну, лет пять прийти в себя.

Болконская слабо толкнула меня в плечо, затем прижалась губами к тому же месту. Мы лежали так, может, минуту, может, час. Я ощущал на спине лёгкое жжение от царапин, каждую мышцу тела, приятную тяжесть усталости и абсолютную, оглушительную ясность в голове. Весь мир сузился до этой тёмной комнаты, до запаха нашей кожи, до её волос, рассыпанных по моей груди.

Осторожно, чтобы не потревожить её, я дотянулся до спинки кровати, стянул покрывало и накрыл нас. Она вздохнула и прижалась ближе.

— Я не ожидала, что это так, — прошептала она в темноту.

— А как ожидала?

— Не знаю. Более… прилично.

Мы снова засмеялись — тихо, счастливо. И в этом смехе было больше близости, чем во всей предыдущей ярости.

Я смотрел в потолок, где узоры из теней плясали в лунном свете, и думал о том, что артефакт погасил звуки наших криков. Но свет, этот ослепительный, опасный свет, что родился между нами, скрыть было невозможно. Он горел теперь в самой глубине меня, и я знал — он будет гореть всегда, освещая и выжигая всё на своём пути. И я, и она — мы оба уже не будем прежними. Дверь открылась. И закрыть её было нельзя.

Мы замолчали, вновь слушая тишину, но она после бури была обманчива. Она не была пустой — она была насыщена биением наших сердец, шелестом кожи по простыням, гулом в ушах, что остался после немых криков.

Я лежал на спине, чувствуя, как каждая мышца ноет приятной, тяжёлой усталостью, а на груди покоится её голова. Её дыхание было тёплым и ровным, пальцы бессознательно водили по моему ребру, будто запоминая рельеф.

Но покой был хрупким. Я чувствовал напряжение в её теле, не физическое, а то, что шло изнутри — вибрацию невысказанных мыслей.

— Ты думаешь слишком громко, — сказал я, не открывая глаз.

Мои пальцы запутались в её волосах, тёмных и пахнущих теперь мной, дымом камина и чем-то неуловимо её собственным — полевыми травами и жаром кожи.

— Я думаю о том, что будет утром, — её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись в мое тело.

— Утро далеко, — пробормотал я, переворачиваясь на бок, чтобы видеть её лицо. Лунный свет выхватывал из темноты влажный блеск её глаз, размытые губы, покрасневшие от поцелуев. — Сейчас есть только ночь. И мы в ней.

Я поцеловал её. Не со страстью первой вспышки, а медленно, глубоко, исследуя вкус — вкус нас обоих, смешанный, новый.

Она ответила с той же вдумчивой нежностью, но через мгновение её руки снова обвили мою шею, и в поцелуе зазвучал знакомый голод. Острая, сладкая дрожь пробежала по моему позвоночнику. Казалось, тело ещё не восстановилось, ещё отдаёт болью и наслаждением, но уже снова хочет её. Хочет с безумием, которое пугало.

— Снова? — спросила она, отрываясь на сантиметр, и в её шёпоте слышалось и изумление, и вызов.

— Ты не устала? — моя рука скользнула по её бедру, чувствуя под ладонью тонкую дрожь переутомлённых мышц.

— Устала, — призналась она честно. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось. Боюсь, что если мы остановимся, то… Это окажется сном.

Её слова были искрой, упавшей в порох. Все сомнения, вся усталость сгорели в один миг. На этот раз не было спешки, не было робких исследований. Было знание — смутное, интуитивное, но уже своё. Я перекатил её на спину, оказавшись сверху, но не давил весом, а лишь касался, целуя уголки её губ, скулы, веки.

— Это не сон, Анна, — шептал я, перемещаясь к её уху, к чувствительной линии шеи. — Это слишком… реально, чтобы быть сном.

— Покажи мне ещё, — попросила она, и её руки потянулись ко мне, прижимая к себе.

На этот раз всё было иначе. Медленнее, глубже, осознаннее. Я учил её тело, а она учила моё. Каждым вздохом, каждым стоном, который, даже заглушённый артефактом, я чувствовал вибрацией в её горле. Я целовал места, которые заставляли её выгибаться: изгиб за ухом, внутреннюю сторону запястья, впадину под грудью. Она вздрагивала, когда мои губы касались чувствительных сосков, уже твёрдых и тёмных от предыдущей ласки, и тихо стонала, закусив губу.

— Не молчи, — прошептал я. — Я хочу слышать тебя. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь от собственного голоса.

И она заговорила. Шёпотом, срывающимся на крик, когда я опустился ниже, целуя её живот, внутреннюю поверхность бёдер, открывая для себя самый сокровенный её вкус — солёный, пряный, бесконечно желанный.

Её пальцы вцепились в простыни, её ноги напряглись, а затем обвили мои плечи.

— Владимир, я не… это слишком… — она задыхалась, её живот подрагивал.

— Доверься мне, — я не отрывался от неё, и её протесты превратились в длинный, вибрирующий стон, когда она накрыла ладонью свой рот, а тело её выгнулось в немой, судорожной волне наслаждения. Я поднялся, целуя её дрожащие веки, солёные от слёз, и вошёл в неё снова, медленно, давая телу привыкнуть к новому ритму нашей близости.

Мы двигались спокойно, мягко, нежно, подобно текучей, медленной реке. Она смотрела мне в глаза, и в её взгляде не было уже ни страха, ни вызова. Было полное, абсолютное присутствие. Она была здесь. Со мной. В этой комнате, в этом моменте,