мог его преследовать. Стоило Зейну сорваться с места снова, как вовсе растворился в ночи, не оставив после себя ни читаемых следов, ни запаха.

Глава 21

Серое утро обещавшего стать дождливым дня уже начало окрашивать стены квартиры рассеянным светом, когда Смотрящий, сбросив в прихожей ботинки и пальто, упал на диван.

Ночь растянулась в бесконечную муторную вечность, за которую он, кажется, успел все и ничего одновременно.

Бесполезная погоня за мертвым шаманом, обследование квартала, опрос возможных свидетелей, поиск следов, безрезультатный визит в порт, лишь относительно успешные попытки свести к минимуму неизбежно возникшие волнения.

Успокоить Айзека — единственное, что осуществить Смотрящий даже не попытался. Сегодня, а желательно и в последующие несколько ночей, ему полагалось пить и горевать, и Зейн надеялся, что делать это Айзек станет без непоправимого ущерба для окружающих.

Его, конечно же, можно было угомонить, встряхнуть, привести в чувства и занять делом. Напомнить, в конце концов, о том, что его собственное гнездо, ставшее домом не только для вампиров, но и для смертных спутников некоторых из них, гудит прямо сейчас растревоженным и справедливо взбешенным ульем.

При мысли обо всех этих «было бы» хотелось скривиться, самому увлечься чем угодно, лишь бы не чувствовать, как к свежему аромату ночи примешиваются отдаленные запахи моря, дерева и начинающего покрываться ржавчиной металла. Солено-горький привкус песка на губах…

Он и без того слишком хорошо помнил, какого это — терять того, в кого вложены были все силы, все вдохновение, все надежды, на которые только был способен.

Всего этого было слишком мало, чтобы описать, но достаточно, чтобы самому представить, вспомнить так болезненно ярко, что в уголках глаз едва не наворачивались кровавые слезы.

Зейн ни разу не позволил себе переступить границы и поинтересоваться, делился ли Айзек с Лукасом своей кровью, но в лучшем из смыслов, которые люди только могли вложить в это слово, они были друзьями. Что стало бы предпочтительнее: знать наверняка или гадать, лелея шальную надежду? Он не смог ответить на этот вопрос даже себе, и уж точно не взялся бы решать за Айзека.

Его следовало пока просто не трогать, не лезть ни с бессмысленными соболезнованиями, ни с обещаниями, и Зейн прикрыл глаза, пока не погружаясь в сон, но мысленно подводя черту под дилеммой, которой, по сути, вовсе не было.

Стоило подумать о другом, о более насущном. О требующих незамедлительного принятия решения вещах. Например, о том, к какому источнику знаний смог припасть шаман Джулиан? Кто ему эту дорожку показал и расточал обещания достаточно сладко, чтобы несчастный дурак даже не задумался о цене, которую придется уплатить в самой ближайшей перспективе.

О том, какого черта гниющий труп, подобно миражу, появляется и исчезает, оставаясь недосягаемым даже для старого, быстрого и сильного вампира.

Откуда взялись вполне материальные, не имеющие ничего общего с иллюзиями гримолки и смогла ли Лив найти что-то интересное.

В конце концов стоило рассмотреть версию Джонатана как жизнеспособную и составить список тех, кто хотел и гипотетически мог бы доставить неприятности лично ему, а после проверить всех перечисленных в порядке убывания.

Стоило бы…

Вместо этого, полулежа на диване в собственной гостиной, он думал о чертовой Эрике, с вялым интересом отмечая, что приставка «чертова» отлично сочетается с этим новым именем.

В ясном сознании такую расстановку приоритетов можно было оправдать красиво, логично и неоспоримо: в списке тех, кто мог бы пожелать ему всех возможных проблем, она должна был бы значиться первой.

Слишком просто, слишком логично.

Рассеянная улыбка, пойманная на собственных губах, напомнила о том, что он сам был бы весьма разочарован, окажись все так на самом деле.

Фредерика — умная, спокойная, неконфликтная, но достаточно решительная, чтобы разбираться с возникающими проблемами раз и навсегда, пылкая с ним, но сдержанная в обществе, была предана своему Мастеру слишком беззаветно, чтобы портить ему жизнь исподтишка.

Если бы, эволюционировав в Эрику, она не смогла придумать ничего изощреннее, чем топить город в крови, планомерно расшатывая тем самым авторитет Смотрящего, Зейн предположил бы, что полтора века, проведенные вместе, были одной большой ошибкой.

Фредерика не ударила его, даже имея на это полное право и массу возможностей, и никогда не провоцировала на удар.

Раз за разом прокручивая перед мысленным взором безобразную, донельзя унизительную, если вдуматься, сцену на парковке, Смотрящий приходил к выводу, что, окажись Кэт чуть менее решительна, усомнись она хоть немного в собственной исключительности, дело кончилось бы не ударом, не избиением, а полноценной кровавой дракой на равных, после которой им обоим пришлось бы потратить ночь на то чтобы зализать раны.

Это было ново, интригующе, кружило голову непривычно яркими, с каждым часом обостряющимися эмоциями.

Как бы ее ни звали, насколько бы уравновешенной она ни была, эта женщина оставалась единственной, кто заставлял переживать так много и чувствовать так ярко.

Зейн подавил еще одну непрошенную улыбку, наконец смиряясь и принимая правила. Игра в незнакомцев при грамотном подходе тоже может быть интересной, а им и правда, судя по всему, не помешает узнать друг друга заново.

Особенно с учетом ее притязаний на Бруклин, звучавших как откровенный аванс.

Особенно — на фоне общего дела, очевидно разжигавшего в ней не меньший азарт, чем в нем самом.

Все это могло бы сойти за идеальную прелюдию, — кратно лучшую, чем та, что была у них прежде, — если бы не одно большое «но», разом перечеркивающее половину возможных вариантов.

Найденная в разгромленном доме пуля осталась лежать во внутреннем кармане пальто — не приведя в порядок сознание, Зейн не хотел прикасаться к ней лишний раз, справедливо опасаясь увлечься ложным следом.

После пары показательно кровавых, неприглядных в своей грязи инцидентов, имевших место, когда молодой Вожак Вальтер только принял Клан, охотники не покушались ни на его Общество, ни на него лично, предпочитая проскальзывать по кромке границ его владений, изредка прося разрешение на то, чтобы пересечь их проездом.

В таких случаях Зейн гарантировал их безопасность и отпускал с миром, и этот вооруженный нейтралитет на протяжении почти двух десятков лет всех устраивал. До недавних пор.

Мысли об этом, в отличие от размышлений о стабильно уже портящей ему настроение и репутацию Эрике, доставляли не замешанное на предвкушении удовольствие, а отдавали тянущей, глухой, слишком свежей пока что горечью.

Холод прокатывался по позвоночнику, как обычно непрошено, и прежде чем открыть глаза, Зейн зажмурился сильнее.

Это была совсем другая история, новая. Не имеющая отношения…

Тусклый лучик солнца все