Селезнев, вытирая лицо платком. — Директора заводов поднимут бунт. Они не потерпят такого контроля.

— Пусть бунтуют. Посмотрим, чей мандат тяжелее, — я встал и застегнул пиджак. — Завтра мы начинаем установку ящиков в качестве эксперимента. Автокомбинат, швейная фабрика и завод металлоконструкций. Ваша задача — подготовить официальную директиву профсоюза, обязывающую дирекцию оказывать нам полное содействие. И чтобы ни одна канцелярская крыса не пискнула. Я понятно излагаю?

— Понятно… Всё сделаем, Геннадий Семенович.

Я развернулся и вышел из кабинета. Первая свая в фундамент новой экономики была забита. Если всё срастётся, то улучшения будут невероятными!

На следующий день район гудел.

Мои пацаны сработали безупречно. Кабан, в прошлом сам хлебнувший прелестей работы в автомастерской, с маниакальным энтузиазмом лично сварил из толстой стали десяток красных ящиков. Они выглядели монументально, как маленькие сейфы. Ни одна фомка их не брала. Узкая щель сверху позволяла просунуть лист бумаги, но не позволяла вытащить его обратно. Замки врезали самые сложные, финские, добытые Шурупом по своим каналам.

Мы начали с автокомбината. Того самого, где Кабан теперь официально числился водителем-испытателем.

Директор автокомбината, сухой и желчный мужик по фамилии Скворцов, встретил нас в цеху с перекошенным лицом. За его спиной жались хмурые начальники участков.

— Что за цирк вы тут устраиваете, Мордов⁈ — закричал он, перекрывая гул работающих двигателей, когда Михан с грохотом прикручивал красный ящик мощными анкерами прямо к несущей бетонной колонне возле раздевалки. — Какой еще ящик⁈ У меня план горит, запчастей нет, а вы тут в демократию играете!

Я неторопливо подошел к нему. На такой вопрос у меня уже был подготовлен ответ. Недаром мои ребята прошлись по местным пивным, подслушивая разговоры работяг.

— План горит, потому что у вас три подъемника вторую неделю стоят из-за сорванных шпилек, товарищ Скворцов, — спокойно, но так, чтобы слышали собравшиеся вокруг работяги в промасленных робах, произнес я. — А слесарь Петренко еще месяц назад придумал, как эти шпильки вытачивать из списанных полуосей. Только ваш начальник цеха его послал куда подальше, чтобы не писать акт на перерасход токарных резцов. Я не прав?

В толпе рабочих кто-то громко, издевательски хмыкнул. Начальник цеха покраснел как помидор и попытался спрятаться за спину директора.

Скворцов осекся. Он не ожидал, что какой-то комсомолец из райкома настолько глубоко владеет матчастью его предприятия.

— Так вот, товарищ Скворцов, — я протянул ему один из двух блестящих ключей. — Этот ящик — ваша возможность перестать быть слепым котенком. Раз в три дня вы лично, своими руками, открываете его. И читаете всё, что там написано. А если идея дельная — внедряете. Второй ключ у меня. Мои люди будут дублировать выемку писем. И поверьте, я найду способ проверить, дошла ли премия до рационализатора, или осела в карманах руководства.

Я повернулся к работягам. Мужики смотрели на нас с недоверием, но в их глазах уже загорался робкий интерес.

— Мужики! — крикнул я. — Хватит материться по курилкам на начальство! Есть идея, как сделать станок быстрее? Как сэкономить бензин? Как переделать бракованную деталь? Пишите на бумажку, ставьте свою фамилию и бросайте сюда! Никто из начальства это письмо не перехватит. За хорошую идею — живые, наличные деньги в кассе. Это указание профсоюза!

В цеху повисла тишина, а потом какой-то пожилой, седой моторист с вымазанным солидолом лицом вытер руки о ветошь и шагнул вперед.

— А если я напишу, что у нас вентиляция в сварочном не тянет, и мы там гарью дышим, пока мастер себе в кабинете новый вентилятор поставил? За это тоже премия будет, или сразу уволят? — с вызовом спросил он.

Скворцов дернулся, готовый заорать на старика, но я опередил его.

— За это, отец, премии не будет. За это директор лично снимет вентилятор у мастера и поставит его в сварочный цех. До конца этой недели. Иначе вентилятор сниму я. Вместе с должностью мастера.

Толпа рабочих взорвалась гулом одобрения. Кто-то засвистел, кто-то захлопал. Лед тронулся. Они поверили. Они увидели силу, которая впервые за многие годы встала на их сторону не на словах, а на деле.

Мы вышли с автокомбината, оставив позади растерянное начальство и воодушевленных работяг. Кабан, садясь на свой мотоцикл, радостно оскалился:

— Гендос, ну ты и дал прикурить! Директор аж позеленел весь. Да я сам теперь готов им идеи строчить! Я ж знаю, как на тех же ЗИЛах карбюраторы доработать, чтобы они жрали на два литра меньше!

— Вот и напиши, Серега. Подай пример, — я хлопнул его по плечу. — Только напиши грамотно, с чертежами. И пусть Витька проверит.

За неделю мы установили такие ящики на всех крупных предприятиях района. Эффект превзошел все мои ожидания. Это была настоящая информационная бомба.

Сначала люди бросали туда анонимные жалобы на хамство начальства или плохую еду в заводских столовых. Мы отрабатывали эти жалобы мгновенно. Я приезжал с Гвардией, вызывал директоров столовых и заставлял их самих есть те синие макароны, которыми они кормили рабочих. Хватало одного такого показательного «обеда», чтобы на следующий день в меню появлялось нормальное мясо.

А потом пошли настоящие, гениальные технические идеи. Русский мужик всегда был изобретателем, просто система отбивала у него желание творить. За первый месяц работы «прямого канала» швейная фабрика сэкономила несколько километров дефицитной ткани благодаря новой схеме раскройки, предложенной простой мотористкой. А завод металлоконструкций ускорил сварку рам на пятнадцать процентов.

Директора, поначалу ненавидевшие меня лютой ненавистью, внезапно поняли, что выполнение плана стало даваться им легче, а премии за перевыполнение могли приятно согреть карман. И отношение к нашему Экспериментальному Центру изменилось. Мы стали не просто «комсомольскими дружинниками», мы стали реальной, влиятельной экономической силой в районе.

Но был один человек, которому я хотел поставить такой ящик лично. Ради особого, эстетического удовольствия.

Субботним вечером, когда жара наконец-то начала спадать, уступая место душным летним сумеркам, я вошел в прохладные, выложенные кафелем залы Универмага.

Рыбный отдел встретил меня привычным запахом соленой селедки и гудением витрин-холодильников. Светочка, моя нежная, любимая девочка, стояла за прилавком в белоснежном накрахмаленном халатике. Увидев меня, она просияла, и ее глаза вспыхнули так, что у меня перехватило дыхание.

Я подошел к витрине. За моей спиной, с грохотом опустив на кафель тяжелый красный ящик, вырос Михан.

Из подсобки тут же, как крейсер на перехват, выплыла монументальная Зоя Михайловна. Ее прическа-«хала» возвышалась над головой неприступной крепостью, а голубые тени на веках метали молнии.

— Гена! Это