Я подошел к служебному входу Универмага. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в тревожные, кроваво-оранжевые тона. Жара немного спала, но воздух оставался тяжелым.

Светочка вышла из дверей. Но она была не одна. И она не улыбалась.

Она стояла на крыльце, бледная как мел. Ее плечи мелко вздрагивали. А рядом с ней, тяжело опираясь на деревянную трость, стоял пожилой мужчина в простом рабочем костюме. Ее отец, Юрий Иванович. Слесарь высшего разряда с завода ЗИЛ. Добрый, честный, доверчивый советский работяга, который всю жизнь копил на мечту.

Света, увидев меня, бросилась мне на грудь и разрыдалась. Горько, навзрыд, вцепившись пальцами в мою куртку.

— Светик, родная, что случилось? — я крепко обнял ее, чувствуя, как внутри меня мгновенно поднимается ледяная волна тревоги.

Юрий Иванович подошел ближе. Его лицо, обычно открытое и приветливое, сейчас было серым, постаревшим. Губы тряслись.

— Гена… Здравствуй, — прохрипел он, отводя глаза, полные жгучего стыда и отчаяния. — Беда у нас. Глупая, страшная беда. Я… я всё потерял.

Я мягко отстранил Свету, заглянул в ее заплаканные глаза.

— Рассказывай. Четко и по порядку. Кто вас обидел?

Юрий Иванович тяжело опустился на деревянную скамейку у входа. Он достал мятый платок, вытер дрожащие губы.

— Понимаешь, Гена… Я же всю жизнь на «Жигули» копил. Каждую копеечку с матерью откладывали. На сберкнижке лежали. Очередь на заводе подошла, да только сказали, машин в этом году на всех не хватит, ждите еще года три. А тут… неделю назад, в пивной на Автозаводской, подсел ко мне человек.

Отец Светы сглотнул.

— Интеллигентный такой. В костюме светлом. Говорит красиво, как по писаному. Цитатами из Ильфа и Петрова сыплет. Сказал, что работает в главке распределения при Госснабе. Показал корочки красные. Говорит, есть «отказные» машины, экспортного исполнения. Можно всё оформить за пару дней, без очереди. Но деньги нужно внести наличными, как залог на спецсчет.

Мой внутренний радар завыл сиреной. Классическая, шаблонная «кукла». Развод для доверчивых лохов.

— И вы отдали ему деньги? — тихо спросил я.

— Отдал, Гена… Как под гипнозом был! — старик чуть не плакал. — Три тысячи рублей! Все наши сбережения! Он расписку мне выписал, красивую, с печатями. Сказал прийти сегодня к магазину «Автомобили» на Бакунинской. Я пришел. Прождал пять часов. А там… Там мне сказали, что такого человека в природе не существует, а печать на расписке — это штемпель из детского набора. Я в милицию пошел, а они только посмеялись. Сказали, ищи ветра в поле, таких аферистов по Москве пруд пруди.

Светочка снова зарыдала, уткнувшись мне в плечо. Три тысячи рублей. Фантастическая сумма. Крах всей жизни простого человека.

Я почувствовал, как ярость, холодная и расчетливая, заполняет мои вены. Кто-то посмел ударить по моей семье. По моему тестю.

— Опишите мне его, Юрий Иванович, — мой голос стал сухим и жестким, как наждачная бумага. — Как он выглядел? Особые приметы?

— Лет тридцать… Лицо узкое. Волосы русые, зачесаны назад. Костюм светлый, импортный. И пальцы… Знаешь, Гена, у него очень длинные, тонкие пальцы. Он всё время монету между костяшками перекатывал. Как фокусник.

Монета между костяшками. Светлый костюм. Интеллигентные речи.

Бинго.

Моя память мгновенно выдала досье. Илья. Кличка — «Фокусник». Гениальный катала и аферист. Тот самый тип, которому я заплатил пятьсот рублей за слив южного синдиката ментам. Тот самый, которого я предупреждал никогда не появляться на моем районе.

Эта гнида решила, что раз я занят высокой политикой, он может безнаказанно пастись на моих окраинах. Более того, он имел наглость кинуть родственника человека, который держал эту территорию. Илья думал, что я не узнаю, или мне будет плевать на проблемы «какого-то старого слесаря».

Он совершил фатальную, смертельную ошибку.

Я аккуратно поцеловал Свету в лоб. Повернулся к Юрию Ивановичу.

— Идите домой, Юрий Иванович. Заварите крепкого чая. Выпейте валерьянки.

— Гена… Зачем? Милиция же сказала, что шансов нет…

— Милиция работает по Уголовному кодексу, — я улыбнулся ледяной, страшной улыбкой. — А я работаю по законам справедливости. Завтра утром ваши три тысячи рублей будут лежать у вас на столе. До копейки. Это я вам обещаю. Слово офиц… Слово комсомольца.

Я не стал дожидаться расспросов. Развернулся и пошел прочь. Шаг мой был размеренным и тяжелым.

У меня оставалось всего несколько часов до начала глобальной операции с концертом и Морозовым. Но некоторые дела не терпят отлагательств. Крысу нужно давить сразу, пока она не убежала в нору.

* * *

Я знал, где искать Фокусника. Такие люди, как он, не сидят по домам с крадеными деньгами. Они больны азартом. Они идут туда, где можно преумножить куш, щекоча нервы.

Подпольный катран (казино) в районе Марьиной Рощи. Грязный, неприметный подвал под видом склада вторсырья, где собиралась элита московского криминального дна: каталы, шниферы, цеховики и коррумпированные чиновники.

Я не взял с собой Гвардию. Кабан и Михан были заняты спасением аппаратуры. Да и приходить туда с армией означало спугнуть дичь. В такие места ходят в одиночку.

Я толкнул тяжелую железную дверь, обитую дерматином. В нос ударил густой, кислый запах дешевого алкоголя, дорогого кубинского табака и мужского пота. В полумраке, освещенном низко висящими лампами с зелеными абажурами, стояли столы, покрытые сукном. За ними молча, напряженно играли в секу, буру и деберц.

На входе мне преградили путь два амбала с лицами, не обезображенными интеллектом.

— Студент, ты адресом ошибся. Тут библиотека закрыта, — прохрипел один, положив руку мне на грудь.

Я не стал церемониться. Короткий, резкий удар ребром ладони по запястью амбала. Тот охнул, инстинктивно отдернув руку. Второй попытался схватить меня за плечо, но я уже шагнул вперед, жестко вдавив два пальца в болевую точку на его шее под челюстью. Амбал поперхнулся и осел на стул, пуская слюни.

— Я не в библиотеку. Я в читальный зал, — процедил я, проходя мимо них.

Никто в катране даже не обернулся на шум. Здесь не любили лезть в чужие дела.

Я медленно шел между столами, сканируя лица. И наконец увидел его.

Илья Фокусник сидел за дальним столом, играя в секу с двумя мрачными типами кавказской наружности. На нем был тот самый светлый импортный пиджак. Его длинные, изящные пальцы виртуозно тасовали колоду. На столе перед ним высилась внушительная горка купюр. Он был в своей стихии, уверенный и наглый.

Я подошел к столу. Встал