— Что это? — Морозов брезгливо посмотрел на бумагу, но в глазах его уже промелькнул липкий страх номенклатурщика.

— Это, Стас, путевка в жизнь. Твоя путевка, — я откинулся на спинку кресла. — Открывай. Почитай. Там очень увлекательная математика.

Морозов дрожащими пальцами надорвал конверт. Вытащил копии документов.

Его глаза забегали по строчкам. По мере того, как он читал, его холеное, загорелое лицо приобретало цвет старого пергамента. Губы задрожали.

— Это… это фальшивка… — прохрипел он, роняя листы на стол. — Откуда у тебя это⁈

Там были копии распределительных ведомостей на путевки во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек». Те самые путевки, которые государство выделяло для лучших пионеров, победителей олимпиад и детей из многодетных семей. И рядом — списки реальных фамилий тех, кто по ним поехал. Дети директоров рынков, дети цеховиков, отпрыски московской торговой мафии. И суммы. Огромные суммы в рублях, которые оседали в земле на даче, оформленной на родственников товарища Морозова.

— Фальшивка? — я жестко усмехнулся. — Экспертиза КГБ так не считает. Оригиналы лежат в надежном сейфе. И ждут моего звонка.

Я наклонился вперед, уперев взгляд в его бегающие глаза.

— Слушай меня внимательно. Твой друг Зильбер уже получил музыкальный привет. Ему на машину сегодня ночью упало пианино. Случайно, с неба свалилось. Ремонту не подлежит. Он сейчас пьет валерьянку и заикается. А ты будешь пить чифир на лесоповале, если не сделаешь то, что я тебе скажу.

Морозов судорожно сглотнул. Весь его комсомольский лоск испарился. Передо мной сидел перепуганный, пойманный с поличным вор.

— Чего ты хочешь? — просипел он.

— Я хочу, чтобы ты навсегда забыл дорогу в наш район, — чеканя каждое слово, произнес я. — Чтобы ты забыл название группы «Гром». Ты отзовешь все комиссии. Ты подпишешь приказ о выделении нашему Экспериментальному Центру новой, импортной аппаратуры по линии ЦК, как передовому коллективу. И ты будешь сидеть тихо, как мышь под веником.

Я встал. Забрал бумаги со стола и убрал их обратно в карман.

— Если я услышу хотя бы один писк в нашу сторону… Эти бумаги лягут на стол председателя Комитета Партийного Контроля. Ты меня понял?

— Понял… — он опустил голову, глядя на свои трясущиеся руки. — Всё сделаю.

— Вот и умница. Работай, комсомолец.

Я вышел из кабинета. В коридорах ЦК всё так же сновали люди с папками, пахло мастикой и кофе. Бюрократическая машина крутилась. Но теперь один из ее винтиков был намертво закручен моей отверткой.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдохнул весенний воздух.

Двойной удар сработал идеально. Мы показали силу на улице, собрав пятисотенную толпу, и мы показали силу в кабинетах, прищемив хвост чиновнику.

Моя Гвардия стала неприкасаемой.

Но я знал, что расслабляться нельзя. Когда ты бьешь дракона, на его месте вырастают новые головы. Впереди было лето семьдесят первого года. И где-то там, в тени, капитан Кротов продолжал рыть носом землю, а генерал Рюмин из Пятого управления расставлял свои невидимые силки.

Я засунул руки в карманы и пошел к метро. Шаг за шагом. Старый солдат в молодом теле продолжал свою необъявленную войну. И я собирался биться до последнего патрона.

Глава 12

«Если у вас в подъезде повадились выкручивать лампочки, не спешите ругаться с соседями, устраивать засады или сидеть в кромешной темноте. Опытный советский жилец знает: достаточно промазать цоколь лампочки обычным канцелярским силикатным клеем или, на худой конец, слегка поскрести резьбу напильником, чтобы она вкрутилась туго, с натягом. Выкрутить ее голыми руками будет уже практически невозможно. В жизни с чужими, навязанными правилами всё работает точно так же: нужно сделать так, чтобы твоя система намертво вросла в их резьбу. И тогда никто не сможет тебя выкрутить без того, чтобы не разбить стекло и не порезать руки в кровь».

Маленькие хитрости

Июнь тысяча девятьсот семьдесят первого года обрушился на Москву не просто жарой — он накрыл столицу душным, липким, беспощадным маревом. Асфальт на проспектах плавился, превращаясь в вязкую, податливую смолу, которая намертво вцеплялась в подошвы ботинок. Воздух дрожал и переливался над крышами машин, а тополиный пух летел над городом настоящей июньской метелью, набиваясь в глаза, носы и радиаторные решетки дребезжащих ЛиАЗов.

В такую погоду нормальные люди прятались в спасительной тени парков, осаждали пузатые желтые бочки с холодным квасом и пили теплую газировку из граненых автоматов, брезгливо споласкивая стаканы под хилой струйкой воды.

Но для меня, старого солдата с душой семидесятипятилетнего спецназовца, запертого в теле восемнадцатилетнего парня, этот зной был лишь фоном для куда более глобальных процессов. Мир вокруг лихорадило, и новости, долетавшие из радиоточек и газетных передовиц, напоминали сводки с линии фронта.

За океаном, в Штатах, разгорался грандиозный, беспрецедентный скандал. Американская пресса, начиная с «Нью-Йорк Таймс», начала публиковать секретные «Документы Пентагона».

Вся хваленая западная демократия оказалась вываляна в грязи: выяснилось, что правительство США годами, целенаправленно и цинично врало собственному народу о реальных масштабах, причинах и колоссальных потерях во Вьетнамской войне. Я читал эти скупые заметки в «Известиях» и криво, безрадостно усмехался.

Политика везде одинакова. Что в Вашингтоне, что в Москве генералы и чиновники врут, прикрывая свои задницы, а расплачиваются за это простые парни в пропотевших гимнастерках, гниющие в джунглях или горящие в танках.

Но куда сильнее меня грызла другая, внутренняя, советская боль.

Приближалось тридцатое июня. День, который в моей прошлой жизни навсегда впечатался в память черной траурной рамкой. Я знал, что прямо сейчас, пока москвичи изнывают от жары, на орбите Земли несут вахту трое наших космонавтов на станции «Салют-1». Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. Я знал, что их возвращение на Землю обернется страшной, нелепой трагедией. Разгерметизация спускаемого аппарата. Клапан, открывшийся раньше времени на высоте ста пятидесяти километров. Три человека, шагнувшие за пределы возможного, вернутся домой мертвыми, задохнувшись в космическом вакууме.

Страна будет плакать по-настоящему. И в эти моменты вся наша аппаратная грызня, все эти красные папки и комсомольские интриги покажутся мелкой мышиной возней.

Я до скрипа в зубах ненавидел это чувство собственного бессилия. Я мог сломать челюсть уркагану в подворотне, мог переиграть генералов МВД, но я не имел ни малейшего шанса дотянуться до Центра управления полетами и крикнуть: «Проверьте клапаны дыхательной вентиляции, черт бы вас побрал!»

Космос был вне моей юрисдикции. Это рвало душу на куски, напоминая, что даже с моим знанием будущего я не