Я подошел к четвертому купе. Сердце отбивало ровный ритм.

Дверь была приоткрыта на пару сантиметров. Я заглянул в щель.

Курьер сидел у окна. Лысеющий мужик в очках. Пальто он не снял. На коленях он мертвой хваткой сжимал потертый, но добротный черный дипломат. Его глаза бегали, он явно нервничал, ожидая отправления поезда. Соседей по купе у него не было — кураторы выкупили всё купе целиком, чтобы избежать лишних глаз.

Идеально.

Я резко, без стука рванул дверь на себя и шагнул внутрь, мгновенно закрыв ее за спиной. Щелкнул блокиратором замка.

Курьер вздрогнул, его глаза округлились от ужаса. Он попытался вскочить, инстинктивно прижимая дипломат к груди, и открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Он не успел издать ни звука.

Мой рывок был молниеносным. Я сократил дистанцию за долю секунды. Правая рука жестко, вилкой из большого и указательного пальцев, ударила его в кадык — не ломая хрящи, но мгновенно перекрывая дыхание и вызывая спазм голосовых связок.

Курьер захрипел, выпучив глаза.

Одновременно моя левая рука перехватила ручку дипломата, выкручивая запястье мужика на болевой излом. Он пискнул от боли, пальцы разжались. Дипломат оказался у меня.

Но курьер оказался не так прост. Поняв, что теряет груз ценой в свою жизнь, он впал в отчаяние. Свободной рукой он полез за пазуху пальто. Я увидел блеск вороненой стали. У него был ствол.

Не в мою смену, дружок!

Я не стал бить его по лицу. Места было мало. Я просто с силой впечатал колено ему в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул его легкие. Он согнулся пополам, роняя пистолет — блестящий «ТТ» — на коврик.

Я добавил короткий, рубящий удар ребром ладони по основанию шеи. Курьер обмяк и мешком рухнул на нижнюю полку, потеряв сознание.

Чисто. Никакого шума.

В этот момент в коридоре раздался глухой удар и сдавленный мат. Топтуны в третьем купе почуяли неладное!

Я выскочил из купе с дипломатом в левой руке, а правой выхватил из-за пояса свой собственный ТТ.

Дверь третьего купе была распахнута. Кабан и Михан боролись в узком проходе с двумя здоровенными мужиками в костюмах. Менты оказались тренированными. Один из них уже успел вытащить ствол и пытался навести его на Михана.

Времени на раздумья не было.

Я шагнул вперед и с размаху, тяжелой рукояткой пистолета, всадил менту прямо в висок. Кровь брызнула на стену вагона, мент закатил глаза и рухнул под ноги Кабану.

Второй топтун, увидев, что напарник готов, а перед ним стоит парень с пистолетом, мгновенно оценил расклад. Он бросил свой ствол на пол и поднял руки.

— Лежать, сука! — рявкнул Кабан, подсекая его под колени и вдавливая лицом в ковровую дорожку.

Поезд дернулся. За окном медленно поплыли фонари перрона. Мы поехали.

— Шуруп, стоп-кран! Живо! — крикнул я, пряча пистолет и перекидывая тяжелый дипломат.

Витька, который всё это время стоял на стреме, побелевший от ужаса, рванул в тамбур.

Из купе начали высовываться испуганные головы пассажиров, привлеченные шумом борьбы.

— Всем оставаться на местах! Работает уголовный розыск! — рявкнул я командным голосом, сверкнув перед ними красной корочкой комсомольского билета. В полумраке коридора никто не стал вчитываться в золотые буквы. Головы мгновенно исчезли за дверями, щелкнули замки. Советские граждане не любили связываться с органами.

Раздался резкий, шипящий свист сбрасываемого воздуха из тормозной магистрали. Поезд, набиравший скорость, резко клюнул носом. Колеса заскрежетали по рельсам, высекая снопы искр. Вагон содрогнулся, пассажиры повалились с полок.

Состав остановился с тяжелым металлическим лязгом. Мы находились уже за пределами освещенного перрона, в зоне маневровых путей. Вокруг царила кромешная тьма.

— Уходим! — скомандовал я.

Мы выскочили в тамбур. Кабан с силой пнул дверь вагона, выбивая замок. Мы попрыгали прямо на крупный, острый щебень насыпи.

Холодный ветер ударил в лицо. Вдали, со стороны вокзала, уже слышались крики дежурных и свистки милиции. Кто-то сорвал стоп-кран, это всегда ЧП.

Мы рванули в темноту, скатываясь по насыпи, перепрыгивая через запасные пути и маневровые стрелки. Я крепко прижимал к груди дипломат. В нем лежала не просто горсть якутских алмазов. В нем лежал политический труп заместителя министра МВД Журавлёва и финансовый крах южного синдиката.

Мы бежали минут десять, петляя между ржавыми составами и заброшенными складами, пока не выскочили на глухую улицу, где нас ждал верный «головастик».

Запрыгнули в промерзшую кабину. Я бросил дипломат на колени. Дыхание со свистом вырывалось из легких. Кабан тяжело отдувался, вытирая кровь с разбитой костяшки.

— Командир… — прохрипел Серега, глядя на черный чемоданчик. — Мы это сделали. Мать честная, мы грабанули правительственных курьеров в поезде.

Шуруп, сидевший сзади, тихо подвывал от адреналинового отката, обхватив голову руками.

— Открывай, Гена. Давай посмотрим, ради чего мы чуть под пули не легли, — сказал Михан.

Я достал свой трофейный нож. Поддел замки дипломата. Они отщелкнулись с сухим звуком.

Я откинул крышку.

В слабом свете уличного фонаря мы увидели плотные, запечатанные сургучом холщовые мешочки. Я разрезал один из них ножом.

На мои ладони высыпалась горсть мутных, невзрачных камушков. Необработанные алмазы. Сырье. На вид — просто стекляшки. Но я знал, что после огранки на подпольных ювелирных заводах Армении эти «стекляшки» превратятся в миллионы инвалютных рублей на счетах продажных генералов.

Глава 11

«Если намертво прикипела старая бумажная наклейка, ценник или инвентарный номер, не пытайтесь содрать её ногтями — только испортите полировку и оставите липкий, собирающий пыль след. Советский человек знал: достаточно напитать ватку обычным столовым уксусом, приложить к бумаге на три минуты, а затем протереть всё это каплей подсолнечного масла. Клей свернется, бумага сойдет легко, не оставив и следа. С бюрократами, прилипшими к вашему делу, химия работает похожим образом. Только вместо уксуса нужен страх, а вместо масла — убийственный компромат».

Маленькие хитрости

Страна жила космосом, гордилась орбитальной станцией «Салют-1» и верила, что мы вот-вот посадим яблони на Марсе. А там, за океаном, по Америке катились многотысячные марши протеста против войны во Вьетнаме — полицейские дубинки ломали ребра студентам в Вашингтоне, и капиталистический мир трещал по швам.

Мне же, старому солдату в теле восемнадцатилетнего парня, было плевать на Марс и на Вашингтон. У меня здесь, на Каширке, разворачивались свои, вполне земные и очень грязные бои.

Наш Молодежный Экспериментальный Центр, вычищенный до блеска и гудящий от молодой энергии, подвергся атаке. И это была не уличная шпана с