Далеко за океаном, в США, тысячи людей выходили на марши протеста против войны во Вьетнаме, переворачивая машины и скандируя антиправительственные лозунги. В Чили Сальвадор Альенде продолжал свой отчаянный левый эксперимент. А на орбите болталась первая в мире орбитальная станция «Салют-1», гордость советского гения, запущенная буквально месяц назад.

Но здесь, на земле, за высокими кремлевскими стенами и глухими заборами правительственных дач, шла война куда более жестокая и бескомпромиссная, чем в джунглях Юго-Восточной Азии.

После того как Александр Николаевич Шелепин, получив от меня «красную папку» с убийственным компроматом, взорвал политическое поле на съезде, расстановка сил изменилась кардинально. Брежнев, этот мастер кулуарных компромиссов, оказался зажат в угол неопровержимыми фактами коррупции своего ближайшего окружения. Ему пришлось отступить. Формально он еще цеплялся за власть, напоминая о концепции «советского народа», провозглашенной на XXIV съезде, но реальные рычаги управления экономикой и силовым блоком стремительно переходили к «Железному Шурику».

Однако взять власть — это лишь половина дела. Удержать ее и заставить махину государства работать по-новому оказалось задачей адской сложности.

Шелепин откровенно зашивался. Государственная машина, привыкшая к сытой, коррупционной дремоте, отчаянно скрипела, саботируя резкие приказы нового хозяина. Брежневская старая гвардия, отползшая на заранее подготовленные позиции, вставляла палки в колеса на каждом уровне бюрократической лестницы.

Об этом мне в красках рассказывали мои «тени» и кураторы.

Встреча была назначена на конспиративной даче в Волынском. Я приехал туда на неприметной «Волге», за рулем которой сидел хмурый, молчаливый сотрудник.

Меня провели в просторный кабинет, обшитый светлым дубом. За огромным столом сидел Александр Николаевич Шелепин. Он выглядел измотанным. Глубокие тени залегли под его холодными, пронзительными глазами. Лицо осунулось, приобретя землистый оттенок. Человек тащил на себе вес империи, которая сопротивлялась его железной руке.

Я неторопливо поздоровался и сел в предложенное кресло.

— Изучаешь обстановку, Мордов? — сухо спросил Шелепин, откладывая массивную перьевую ручку.

— Наблюдаю, Александр Николаевич. Вижу, что маховик со скрипом, но крутится.

Шелепин горько, без тени улыбки усмехнулся.

— Со скрипом… Это мягко сказано. Они бьют по тормозам везде, где могут. Леонид Ильич и его команда сейчас размахивают решениями съезда как щитом. И главная их идеологическая дубина — это концепция «советского народа». Новая, единая, наднациональная общность. Они пытаются нивелировать любые наши попытки навести порядок в республиканских бюджетах, обвиняя нас в великодержавном шовинизме.

Александр Николаевич встал, подошел к окну.

— Геннадий Иванович Воронов, председатель Совета министров РСФСР, и его зам Вячеслав Кочемасов бьются как львы, пытаясь защитить бюджет, — продолжил Шелепин, не оборачиваясь. — Но Госплан стоит насмерть. Отраслевые отделы ЦК и союзное правительство напрямую командуют российскими регионами. Они выкачивают ресурсы из России, чтобы заливать деньгами республики. Это саботаж экономики под прикрытием высоких идеалов интернационализма.

Я слушал его, и внутри меня просыпался старый, битый жизнью полковник. Тот самый полковник, который в 2026 году видел, к чему привели эти «братские» дотации. Я помнил, как после распада великой страны, эти самые республики, десятилетиями жировавшие на российских харчах, вдруг в одночасье забыли всё хорошее. Как они начали плевать в сторону Москвы, радостно заявляя, что это именно они, оказывается, «кормили вечно пьяную Россию», а теперь, наконец-то, заживут свободно и богато. Вот только почему-то не зажили…

И я знал, что промолчать сейчас — значит совершить преступление перед будущим.

— Александр Николаевич, разрешите сказать прямо? Вот как бы так, без политесов? — я подался вперед, уперев локти в колени.

Шелепин обернулся. В его глазах мелькнул интерес.

— Говори, Мордов. Для политесов у меня есть аппарат ЦК. От тебя я жду правды.

— Вы говорите про концепцию «советского народа». Красивая сказка. Но математика — наука точная, и она не терпит сказок. Из пятнадцати союзных республик на сегодняшний день только три являются донорами. Всего три! РСФСР, Белорусская ССР и Латвийская ССР. Все остальные — это черные дыры, которые высасывают союзный бюджет.

Я встал с кресла. Мне было тесно сидеть. Восемнадцатилетнее тело пульсировало от энергии, но слова, которые я произносил, были тяжелыми, свинцовыми.

— Если Леонид Ильич и его свита так жаждут создать единого «советского человека», то следует начинать с уравниловки для всех! Иначе получается извращенная картина: граждане РСФСР, русские мужики в Сибири и на Урале, каждый год отнимают хлеб у своих детей, чтобы в Средней Азии или на Кавказе местные баи строили себе мраморные дачи и покупали машины!

Я подошел к столу Шелепина.

— Вы знаете, что такое «длинная, зеленая и пахнет колбасой»? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Шелепин нахмурился.

— Электричка из Москвы в регионы, — тихо ответил он.

— Именно! Колбасные электрички! Это же позор! Столица, как гигантский пылесос, вытягивает всё лучшее, а потом работяги из Рязани, Твери и Тулы едут сотни километров, чтобы купить кусок нормального мяса, которое они же сами и произвели! И в то же время Госплан ставит во главу угла интересы союзных республик, оставляя России лишь жалкие крохи с общесоюзного стола.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.

— Александр Николаевич, вы знаете, что в Брянской области, буквально в нескольких сотнях километров от Москвы, есть целая деревня, которая до сих пор живет в землянках? С самой войны! А ведь прошло уже двадцать пять лет! Четверть века, товарищ Шелепин! Мы ракеты в космос запускаем, Асуанскую плотину египтянам строим, Кубу и Вьетнам защищаем, а у нас бабы в землянках печки-буржуйки топят!

Шелепин побледнел. Его челюсти сжались так, что побелели скулы. Он был жестким человеком, но он не был слепым. И то, что я говорил, резало его по живому.

— Пора перестать затюкивать собственных граждан ради призрачного интернационализма, — мой голос стал тихим, но в нем лязгала сталь. — Потому что никогда, ни при каких обстоятельствах, мы не станем хорошими. Мы хорошие только до тех пор, пока мы даем деньги, строим заводы, школы и больницы за свой счёт. Как только этот денежный поток иссякнет — а он иссякнет, потому что экономика не выдержит, — мы мгновенно станем для них оккупантами и врагами. И они тут же плюнут нам в спину. Подумайте над этим.

В кабинете повисла долгая, тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном ветер шелестит листьями деревьев.

Шелепин медленно сел в кресло. Он протер лицо руками.

— Ты говоришь страшные вещи, Гена. Вещи, за которые еще недавно можно было пойти по расстрельной статье за подрыв основ государства. Но… я читаю отчеты Воронова. Ты