водовороте государственных и организационных дел я никогда не забывал о том, ради кого я вообще хотел, чтобы этот мир стал светлее и чище.

Был теплый майский вечер. Москва благоухала цветущей сиренью. Я ждал Светочку у выхода из Универмага.

Она выпорхнула на улицу, в своем светлом плащике, смеющаяся, легкая, как весенний ветер. Увидев меня, она бросилась мне на шею.

— Геночка! Ты сегодня рано!

Я подхватил ее на руки, закружил, наслаждаясь звонким смехом.

— Для тебя, Светик, у меня всегда есть время. Пойдем гулять.

Мы шли по аллеям парка. Света увлеченно рассказывала мне какие-то забавные истории про Зою Михайловну и покупателей. Я слушал ее голос, смотрел на ее профиль в лучах заходящего солнца, и моя душа старого, циничного полковника наполнялась абсолютным, звенящим покоем.

Мы купили эскимо, сели на деревянную лавочку у пруда. Света аккуратно откусила кусочек шоколадной глазури.

Она повернулась ко мне. Ее глаза, огромные и серьезные, внимательно изучали мое лицо.

— Гена… Ты так изменился за этот год.

— Постарел? — усмехнулся я, обнимая ее за плечи.

— Нет. Не постарел, — она покачала головой. — Ты стал… огромным. Я не про рост. Я про то, что внутри. Год назад ты был просто умным парнем из ПТУ, который чинил холодильники и красиво смотрел. А сейчас… Я вижу, как на тебя смотрят люди. Директор магазина здоровается с тобой за руку и лебезит. Милиционеры козыряют. Твои ребята смотрят на тебя как на бога. Ты строишь какие-то центры, заседаешь в высоких кабинетах…

Она прижалась лбом к моему плечу.

— Мне иногда становится страшно, Гена. Страшно, что ты улетишь куда-то высоко-высоко, в этот свой новый, большой мир политики и власти. И забудешь простую продавщицу из рыбного отдела.

У меня перехватило горло. Я аккуратно забрал у нее недоеденное мороженое, положил на обертку. Взял ее лицо в свои ладони, заставив посмотреть мне прямо в глаза.

— Света. Послушай меня внимательно, — мой голос был тихим, но в нем звучала непреложная, абсолютная клятва. — Вся эта политика, кабинеты, власть, центры… Это всё — декорации. Это инструменты. Я делаю всё это только для одной цели. Чтобы в этом безумном мире был маленький, неприступный остров, где мы с тобой сможем быть счастливы. Где никто не посмеет тебе угрожать. Где наши будущие дети смогут расти, не боясь ни бандитов в подворотнях, ни гнилых чиновников.

Я нежно поцеловал ее в губы.

— Ты — мой центр тяжести, Светик. Мой якорь. Если ты когда-нибудь отпустишь меня, я просто разобьюсь вдребезги. Я никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу.

Ее глаза наполнились слезами, но это были слезы абсолютного счастья. Она обняла меня так крепко, словно пыталась слиться со мной воедино.

— Я люблю тебя, Гена, — прошептала она мне в шею. — Мой самый страшный и самый добрый человек на свете.

* * *

Но спокойствие, как известно, не может длиться вечно.

Следующим днем, когда я проводил показательную тренировку по ножевому бою для старшей группы в нашем Центре, в зал вошел Слава Джими. Лицо звукорежиссера было белее мела.

Он подозвал меня взмахом руки.

— Гена, — прошептал он, оглядываясь. — Беда.

Я вытер пот со лба полотенцем.

— Что стряслось, Слава? Опять фарцовщики на рынке борзеют?

— Хуже, мэн. Гораздо хуже, — Джими нервно поправил круглые очки. — Помнишь Аркадия Зильбера? Того лощеного композитора из Минкульта, который хотел наши песни умыкнуть, а ты его через комсомол бортанул?

— Помню, — я нахмурился. — Гнида редкостная. А что с ним?

— Он не успокоился, Гена. Он нашел себе новую «крышу». И очень высокую. Он спелся со Стасом Морозовым.

Мой пульс участился. Стас Морозов. Чиновник из ЦК ВЛКСМ. Человек, к которому я обращался за помощью, чтобы задавить Зильбера в прошлый раз.

— Морозов? — я вытер руки. — С чего бы это? Стас же сам его притопил.

— А с того, мэн, что Морозов увидел, во что превратился твой Центр. Он понял, какую силу и влияние ты здесь аккумулировал. И он решил, что такая корова должна доиться в его стойле, — Джими нервно сглотнул. — Мне сегодня пацаны из райкома шепнули. Морозов и Зильбер готовят подставу. Они хотят обвинить твой Центр в создании «военизированной антисоветской организации» и пропаганде западных ценностей. Зильбер написал экспертизу на наши тексты, что это подрыв строя.

Слава схватил меня за рукав.

— Завтра к нам нагрянет комплексная комиссия из ЦК комсомола и МВД. Не Кротов, а люди из другого управления, которых прикормил Морозов. Они перевернут здесь всё вверх дном. Найдут запрещенную литературу — Морозов позаботился, чтобы нам ее подкинули. Найдут незарегистрированную радиоаппаратуру. Тебя снимут, Центр закроют, а нас всех пустят по статье за тунеядство и хулиганство.

Я медленно опустил полотенце на скамейку.

Внутри меня снова проснулся тот самый холодный, расчетливый ветеран спецназа. Я слишком расслабился в лучах своей легальной славы. Я забыл, что в аппаратных играх вчерашний союзник может завтра воткнуть тебе нож в спину ради теплого кресла и контроля над финансовыми потоками.

Стас Морозов. Золотой мальчик, решивший, что может дергать меня за ниточки. Аркадий Зильбер. Плагиатор, возомнивший себя вершителем судеб.

— Спасибо, Слава, — мой голос лязгнул металлом. — Никакой паники. Продолжайте тренировки.

Я развернулся к залу.

— Кабан! Михан! Ко мне, живо!

Два моих верных волкодава в спортивных костюмах подбежали мгновенно.

— Что такое, командир? Кого ломать? — Кабан уже потирал кулаки.

— Ломать никого не будем, Серега. Мы будем играть в высшую политическую лингвистику.

Я посмотрел на них жестким взглядом.

— Сегодня ночью мы переходим на осадное положение. Базу вычистить до стерильности. Простучать каждый сантиметр на предмет подкинутых вещдоков. Но это мелочи.

Я посмотрел на часы.

— Мне нужно нанести один визит. Очень вежливый визит вежливости к товарищу Морозову. Кажется, кто-то в ЦК забыл, что когда ты пытаешься закрыть пасть дракону, он может откусить тебе голову вместе с твоими импортными очками.

Глобальные процессы шли своим чередом. Брежнев ушел, Шелепин брал власть, мир крутился. А я готовился в очередной раз доказать столичной номенклатуре, что с парнями с Каширки в аппаратные игры лучше не играть.

Особенно, если этот парень помнит будущее.

Глава 8

«Если вам предстоит идти на ковер к начальству или на важную комиссию, а ваш парадно-выходной костюм фабрики „Большевичка“ выглядит так, словно в