На следующий день я приехал в свое родное ПТУ. Но уже не как просто студент или член местного райкома. В кармане моей куртки лежал картонный прямоугольник, оттиснутый золотом: спецпропуск ЦК ВЛКСМ.

Я не стал стучать. Я распахнул дверь кабинета комсорга Игоря Вельтищева ударом ноги.

Игорек сидел за столом, попивая кофе. Увидев меня, он дернулся, пролив горячую коричневую жидкость на свои модные импортные брюки.

— Мордов! Ты что себе позволяешь⁈ — взвизгнул он, вскакивая. — Я на тебя управу найду! Я в обком пожалуюсь на твое хулиганство!

Я молча подошел к столу. Достал из кармана свою красную книжечку.

— Читай, гнида. Внимательно.

Вельтищев брезгливо подцепил документ двумя пальцами, стряхнул капли, открыл… и побледнел так, что стал похож на гипсовый бюст Ленина в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, читая должность, штампы и подписи, завизированные на самом верху.

— Это… это как? — просипел он, поднимая на меня глаза, полные первобытного, номенклатурного ужаса. — Особый инструктор ЦК? Прямое подчинение…

— Слушай меня сюда, Игорек, — я оперся кулаками о стол, нависая над ним. — Твоя спокойная жизнь на бумажных отчетах закончилась. С сегодняшнего дня ты — мой личный секретарь по административно-хозяйственной части.

— Я⁈ Секретарь у ПТУшника⁈ Да я…

— Ты — никто! — рявкнул я так, что у него задрожали коленки. — Ты кусок дерьма, которого я могу стереть в порошок одним звонком на Старую площадь. Но ты мне нужен. Твоя природная бюрократическая изворотливость будет работать на меня.

Я начал загибать пальцы.

— Первое. Ты выбиваешь через горисполком передачу нам заброшенного здания старого кинотеатра на окраине района. Документы оформляешь как создание «Молодежного экспериментального центра».

Второе. Ты идешь в ДОСААФ и выбиваешь для нас списание десяти мотоциклов, трех списанных БТРов для технических кружков и кучу радиодеталей.

Третье. Ты обеспечиваешь официальную бронь и зарплату для моих парней — Кабана, Михана и Шурупа. Они теперь — штатные инструкторы ЦК.

Если хоть одно из этих дел затормозится — я отправлю тебя расчищать снег в Норильск. До конца твоих жалких дней. Понял?

Вельтищев судорожно сглотнул. Весь его гонор испарился. Инстинкт самосохранения советского аппаратчика подсказывал ему, что сопротивление бесполезно.

— Понял, Геннадий, — пролепетал он. — Всё сделаю в лучшем виде.

— И не дай бог ты снова начнешь дышать в сторону моих дел, Игорек, — я похлопал его по щеке. — Считай, что ты теперь на минном поле, а пульт от детонатора у меня в кармане. Работай.

Я вышел из кабинета, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство абсолютной, легализованной власти. Теперь мне не нужно было прятаться по подворотням. Я мог строить свою армию открыто.

Вечером я собрал свою Гвардию в подвале Дома Культуры.

Кабан, Михан, Шуруп, Слава Джими и мелкий, колючий Штопор, которого парни уже окончательно приняли в стаю. Я выложил на стол перед ними свой новый мандат.

Пацаны благоговейно передавали книжечку из рук в руки.

— Мать честная… — пробасил Кабан, с уважением глядя на гербовую печать. — Гендос… Ты теперь, получается, министр?

— Я теперь архитектор, Серега. А вы — мои главные инженеры, — я сел на усилитель. — Уличные драки закончились. Мы создаем Центр. Официальный. Мощный.

Я посмотрел на Кабана и Михана.

— Вы двое становитесь главными инструкторами по физической и тактической подготовке. Мы будем набирать пацанов со всего района. Тех, кто шляется по подворотням, тех, кто пьет портвейн. Будем учить их драться. Но не как гопников. Как спецназ для защиты слабых. Рукопашный бой, самбо, карате — плевать на запреты, у нас будет закрытая секция. Железная дисциплина. Выбьем из них дурь потом и кровью на матах.

Здоровяки довольно переглянулись, хрустя костяшками. Это была работа их мечты.

— Витя, — я перевел взгляд на Шурупа. — Ты возглавишь отдел кибернетики и радиоэлектроники. ДОСААФ спишет нам кучу аппаратуры. Паяйте, изобретайте. Учи пацанов собирать радиостанции, глушилки, первые ЭВМ. За этим будущее, Витя. Твоя задача — найти среди них мозги и заставить эти мозги работать на нас.

Шуруп, поправив очки, закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил паяльник.

— Сделаю, Ген! Я из них таких технарей вылеплю, что они у меня спутники перехватывать будут!

— Слава, — я кивнул звукорежиссеру. — Аппаратуру мы тебе обновим. За казенный счет. Лучшие микрофоны, пульты. Под нашей крышей ты сможешь писа́ть кого угодно. Рок, блюз, джаз. Мы создадим здесь свой Вудсток. Молодежь будет рваться к нам за музыкой, а получать заодно и идеологию. Правильную идеологию.

Я обвел их всех взглядом.

— Мы создаем новый мир, парни. Мир, в котором не будет места застою и гнили. И мы начнем с нашего района. Если опустить руки, то всё пойдёт по накатанной и скатится в отстойное место. А нам этого не нужно. Мы должны идти всегда в гору, чтобы победить одну вершину и увидеть следующую.

* * *

Жизнь закрутилась в бешеном ритме. Игорек Вельтищев, движимый страхом, творил чудеса бюрократической эквилибристики. Уже через две недели в нашем распоряжении оказалось просторное, заброшенное здание бывшего кинотеатра «Авангард».

Мы вычистили его своими силами. Вынесли тонны мусора. Застелили зрительный зал борцовскими матами. На сцене установили ударную установку и башни колонок. В фойе оборудовали радиолабораторию.

Слух о новом, фантастическом «Экспериментальном молодежном центре» разлетелся по Москве мгновенно.

К нам потянулись подростки. Сначала с опаской, ожидая скучных лекций. Но когда они видели, как Кабан и Михан в спортивных костюмах жестко бросают друг друга на маты, отрабатывая приемы, от которых у дворовых авторитетов отвисали челюсти; когда они слышали, какой зубодробительный хард-рок рубят на сцене; когда Шуруп показывал им, как собрать портативную рацию из деталей от телевизора — пацаны оставались.

Мы давали им то, чего им так не хватало в советской действительности 70-х: драйв, риск, ощущение собственной крутости и, главное, — четкую, справедливую иерархию. Я ввел жесткий устав. За курение на территории Центра — тридцать отжиманий на кулаках. За алкоголь — спарринг в ринге с Кабаном (после чего желание пить отпадало намертво). За воровство или обиду слабых — первое предупреждение, а потом изгнание навсегда.

Они подчинялись. Потому что хотели быть похожими на нас. Моя «Гвардия» из десяти человек превращалась в армию из двух сотен преданных, тренированных молодых парней. Зачем? Чтобы потом эти двести превратились в две тысячи, а там и по всей стране распространились…

* * *

Но в этом