у него был сочный, властный. — Восемнадцать лет. ПТУ. А оперативные комбинации плетет так, словно четверть века в разведке оттрубил. Александр Николаевич рассказывал, но я, признаться, думал, он преувеличивает.

— Я просто люблю читать правильные книги, Владимир Ефимович, — ровно ответил я. — И не люблю, когда в моей стране мусор копится по углам.

Шелепин подошел к столу, налил себе минеральной воды.

— Мусора мы сейчас выгребаем столько, что полигонов не хватает, — сухо констатировал Генеральный секретарь. — Щёлоковская система сопротивляется, но хребет мы ей уже сломали. Документы Завьялова сработали как кувалда. Ты выполнил свою часть уговора, Мордов. Чисто и эффективно.

Он поставил стакан. Оперся костяшками пальцев о полированную столешницу.

— Государство умеет быть благодарным. У меня есть для тебя предложение, от которого не отказываются. Полковник Смирнов дает тебе блестящую характеристику. Мы предлагаем тебе прямо сейчас, экстерном, зачисление в Высшую школу КГБ. Звание лейтенанта получишь авансом. Через пять лет станешь полковником, возглавишь аналитический отдел. У тебя феноменальный мозг, Гена. И звериное чутье. Твое место в Конторе.

Я молчал.

В прошлой жизни я прошел этот путь. Я носил погоны, я был полковником, я командовал спецназом, планировал зачистки, терял боевых товарищей в чеченской грязи. Я отдал системе всего себя. И чем это закончилось? Прилетел снаряд, и всё.

Система — это машина. Если ты становишься винтиком в ней, пусть даже самым главным, золотым винтиком, ты теряешь свободу маневра. Тебя связывают уставы, приказы, политические интриги и субординация.

А я больше не хотел быть винтиком. Я хотел быть наладчиком этого механизма.

Я медленно покачал головой.

— Я откажусь, Александр Николаевич.

В зале повисла звенящая тишина. Смирнов за моей спиной шумно втянул воздух. Отказывать первым лицам государства было не принято. Это граничило с самоубийством.

Семичастный нахмурил брови.

— Не понял. Ты цену себе набиваешь, студент? Или тебе денег мало?

— Мне не нужны ни деньги, ни погоны, — я подался вперед, уперев взгляд в Шелепина. — Александр Николаевич, вы вычистили верхушку. Вы сняли Брежнева, убрали коррупционеров из МВД. Но вы понимаете, что это только отсрочка? Вы лечите симптомы, а не причину.

Шелепин чуть прищурился.

— Поясни.

— Вы старые, — я бросил это прямо, без дипломатии. — Извините за прямоту, но это биологический факт. Вы, ваши соратники, люди сталинской закалки. Вы железные. Но вам за пятьдесят, за шестьдесят. Кто придет за вами через десять-пятнадцать лет?

Я встал с кресла и начал мерить шагами персидский ковер.

— Я скажу вам, кто придет. Придут те, кому сейчас по двадцать-тридцать лет. Такие, как комсорг из моего ПТУ Игорь Вельтищев. Или как Стас Морозов из ЦК ВЛКСМ. Карьеристы. Фарцовщики в душе. Для них ваши идеи коммунизма — это просто ступенька к импортному магнитофону, джинсам и спецраспределителю. Когда они придут к власти, они продадут эту страну за жвачку и поездки в Париж. Они развалят всё, что вы сейчас пытаетесь спасти, потому что внутри у них пустота. У них нет стержня.

Я остановился напротив Шелепина.

— Вы чистите кабинеты. А гниет — фундамент. Гниет молодежь. Комсомол превратился в бюрократическое болото. Отчеты, взносы, скучные лекции. Пацаны не верят лозунгам. Они слушают западные радиостанции, потому что там — драйв, а у нас — нафталин. Они пьют портвейн в подворотнях и дерутся между собой, потому что им некуда деть свою энергию. Но дерутся пока что между собой, а скоро, совсем скоро они выйдут на улицы. И тогда колыхнёт так, что многие схватятся за головы, а некоторые за головы окровавленные.

Шелепин молчал, но я видел, как ходят желваки на его скулах. Он понимал правоту моих слов.

— И что ты предлагаешь? — тихо спросил Семичастный.

— Отдайте мне Комсомол, — жестко сказал я.

Смирнов за спиной хмыкнул, видимо, решив, что у меня окончательно снесло крышу от мании величия.

— Не весь, конечно, — я усмехнулся. — Я не прошу кабинет в ЦК ВЛКСМ. Дайте мне мандат уполномоченного при ЦК. Прямое подчинение вашему аппарату, Александр Николаевич. Экстратерриториальный статус. И неограниченные полномочия в сфере работы с молодежью.

— Зачем? — Шелепин смотрел на меня не отрываясь.

— Я буду ковать из них волков, а не овец, — я сжал кулак. — Я создам сеть молодежных клубов, аналогов которых нет в мире. Мы заберем их с улиц. Мы дадим им настоящую музыку, а не тоску. Мы дадим им спорт — не только гири и легкую атлетику, но и жесткие контактные единоборства. Карате, рукопашный бой, тактическую подготовку. Мы дадим им кибернетику, радиоэлектронику. Я хочу, чтобы через десять лет элитой страны стали не те, кто красиво читает доклады по бумажке, а те, кто умеет паять компьютеры, ломать челюсти врагам, и кто верит в свою страну, потому что она самая современная и сильная. Если мы не возглавим этот молодежный протест и энергию, ее возглавят наши враги.

В кабинете повисла долгая, тяжелая пауза.

Шелепин подошел к окну. Он смотрел на Москву-реку.

В 2026 году я читал его мемуары. Я знал, что он, в отличие от брежневской команды, всегда понимал важность молодого поколения. Недаром его в свое время называли «комсомольским вождем». Я ударил точно в его политический нерв.

— Ты просишь создать государство в государстве, Мордов, — произнес Шелепин, не оборачиваясь. — Ты хочешь создать структуру, которая будет ломать все привычные советские шаблоны. Ортодоксы в партии меня сожрут за это. Скажут — развожу западную заразу и военизированные отряды хунвейбинов.

— Ортодоксы в скором времени вымрут, — безжалостно констатировал я. — А ваша власть сейчас крепка как никогда. Если мы покажем результат — снижение уличной преступности, технические прорывы, идеологическую преданность нового типа — они заткнутся. Моя Гвардия на Каширке уже показала, как это работает.

Шелепин резко развернулся.

— Хорошо. Ты получишь свой мандат. Должность — Особый инструктор ЦК ВЛКСМ по инновационным методам работы с молодежью. Прямое подчинение моему аппарату. Полковник Смирнов обеспечит тебе негласное прикрытие от Комитета. Делай свои клубы. Играй свою музыку. Учи их драться. Но запомни, Гена: если твои «волки» когда-нибудь обернутся против страны… я лично отдам приказ на твою ликвидацию. Хотя мне этого очень не хочется.

— Если они обернутся против страны, Александр Николаевич, вы не успеете отдать приказ. Я расстреляю их сам, а последнюю пулю приберегу для себя, — я вытянулся по стойке смирно.

Мы поняли друг друга. Союз был заключен.