выхватил бумагу. Пробежал глазами. Его багровое лицо пошло пятнами.

— Что за бред⁈ «Назначить на должность технических инструкторов Молодежного Экспериментального Центра при райкоме»⁈ Они слесари! Они должны нормы на производстве выполнять! Какой еще Центр⁈ Это саботаж! Я буду жаловаться в министерство!

Я медленно перевел взгляд на уральского гостя. Невольно включился старый полковник, который разговаривал с тыловыми крысами.

— Жалуйтесь. Прямо сейчас. Можете позвонить первому секретарю райкома товарищу Залихватову. Или сразу в аппарат ВЦСПС, товарищу Шелепину. И скажите им, что вы саботируете постановление партии о новой форме идеологической и допризывной работы с молодежью. Скажите им, что вам плевать на патриотическое воспитание в столице нашей Родины, потому что у вас на лесоповале не хватает рук. Звоните. Телефон перед вами. Набрать номер?

Мужик осекся. Имена, которые я назвал, обладали эффектом парализующего яда. Одно дело спорить из-за распределения со студентом, и совсем другое — переть буром против партийной номенклатуры высшего звена.

Он шумно сглотнул. Бросил бумагу обратно на стол.

— Бюрократы, мать вашу… Равели тут конторы… — пробурчал он себе под нос и отвернулся.

Я повернулся к Вельтищеву.

— Игорь Ростиславович. Как комсорг училища, подтвердите профильное назначение.

Игорек, бледный как полотно, судорожно закивал:

— Да-да! Подтверждаю! Экспериментальный центр — это важнейший проект районного масштаба! Ребята незаменимы. Я лично курирую…

— Вот и отлично, — я забрал документы со стола. — Николай Петрович, благодарю вас от всего сердца за учёбу, а сейчас… Будьте добры — поставьте штамп. Мы трудоустроены. По специальности. Будем чинить не просто моторы, а человеческие души.

Через десять минут мы вышли из кабинета. В руках у каждого была заветная корочка диплома и путевка-распределение, в которой черным по белому значилось: «Направлен в Экспериментальный молодежный Центр при РК ВЛКСМ. Г. Москва».

Шуруп, выйдя в коридор, сполз по стеночке. Он снял очки и вытер лоб рукавом.

— Генка… Я чуть не обоссался, когда этот хряк про Урал запел. Ты его бумагами, как танком переехал!

Михан с уважением похлопал меня по плечу так, что у меня хрустнули позвонки.

— Командир. Ты гений. Мы в Москве. Мы на своей базе! И нам за это еще и зарплату будут платить⁈

— Будут, Михан. Как инструкторам. И ставку слесаря шестого разряда я вам тоже выбил, — я улыбнулся.

Напряжение спадало. Мы перешагнули этот рубеж. Мы больше не были бесправными пэтушниками, зависящими от прихоти мастера или директора. Мы стали самостоятельными, легализованными функционерами в этой системе.

Блат? Ну, если вы хотите такой же заиметь, то отрывайте жопу от дивана и морозьте ей, рискуйте шкурой, ходите под пулями. Потом с усмешкой сможете произнести: «Да, это тот ещё блат».

Мы вышли на крыльцо училища. Ослепительное июньское солнце ударило по глазам. Зацвела липа, ее сладковатый, тяжелый аромат перебивал даже запахи промзоны.

Кабан ждал нас у своего сияющего мотоцикла «Урал» с коляской. Его получилось перевести на соседнюю с Центром автобазу (договорились, что он будет числиться там водителем-испытателем, а по факту — нашим штатным силовиком на колесах).

— Ну че, дембеля⁈ — заржал Серега, кидая мне шлем. — Отстрелялись? Куда теперь? Пиво пить или сразу в Центр, груши колотить?

— Никакого пива, — я поймал шлем. — У нас работы непочатый край. Слава Джими сегодня привез новые усилители. Надо паять. И у нас вечером тренировка старшей группы. Мы теперь не просто пацаны с района. Мы — официальные лица. Лицо надо держать.

Жизнь закрутилась в бешеном ритме новой реальности.

Наш «Экспериментальный молодежный Центр», который мы обустроили в здании старого кинотеатра, превратился в настоящую Мекку для молодежи Каширки. Мы забрали пацанов с улиц. Мы забрали их из сырых подворотен, где они глушили бормотуху и учились резать друг друга заточками.

Днем здесь гудели паяльники и осциллографы — Шуруп с маниакальным блеском в глазах вел радиокружок. Он учил пацанов собирать цветомузыку, чинить транзисторы и, что было моей тайной директивой, сам научился конструировать миниатюрные подслушивающие устройства и направленные микрофоны. В нашем деле информация была дороже золота.

Вечерами зрительный зал превращался в суровое додзё. Маты были пропитаны потом. Я, Михан и Кабан вели тренировки по рукопашному бою и самбо. Я давал им не классический спортивный мордобой, а жесткую, утилитарную армейскую систему выживания. Учил ломать суставы, использовать подручные предметы, работать против ножа и толпы. Пацаны выли от нагрузок, блевали после круговых тренировок, но не уходил никто. Потому что они видели: мы не теоретики. Мы — практики, которые держали этот район в стальном кулаке.

Ночи принадлежали року. Наша группа «Гром» репетировала до хрипоты. Слава Джими творил чудеса за микшерным пультом. Наши бобины расходились по Москве тиражами, которым позавидовали бы официальные ВИА. Мы пели о том, о чем молчало радио. Мы пели правду.

Но я не забывал о том, кто дал нам эту свободу.

В середине июля меня вызвали на связь. Очередная встреча с Бариновым прошла не в тире и не на выставке. Он ждал меня на скамейке в парке Сокольники, кормя голубей крошками вчерашнего батона.

Его плечо, простреленное в Жуковке, видимо, зажило, но правая рука двигалась чуть более скованно, чем раньше.

Я сел рядом, бросил на скамейку газету «Вечерняя Москва».

— Голуби сегодня голодные, Олег Иванович.

Баринов стряхнул крошки с ладоней. Внимательно посмотрел на меня своими немигающими, ледяными глазами.

— Голодные не только голуби, Мордов. Хищники тоже хотят есть.

Он достал из кармана папиросу, закурил.

— Вы сработали тогда на отлично. Папка Завьялова ударила как гаубица. На съезде Александр Николаевич пробил брешь. Волков снят. Завьялов под следствием. Щёлоковская группировка получила тяжелую пробоину и сейчас зализывает раны. Но это не победа, Гена. Это только выигранное сражение.

Баринов посмотрел на отдыхающих в парке людей.

— Система слишком инертна. Брежнев покачнулся, но смог-таки удержаться в седле. Он сдал несколько пешек, чтобы сохранить доску. И на пенсию не вышел — остался при ЦК. Его окружение сейчас перегруппировывается. Они поняли, что Шелепин опасен. Они поняли, что у него появились новые, очень эффективные «инструменты». И они начали искать этот инструмент. Тебя, Мордов.

Я внутренне подобрался.

— Ищут? У них нет доказательств.

— У них есть ресурсы, — сухо отрезал старый чекист. — Твой куратор, майор Смирнов. Он хороший офицер, но он под колпаком у своего начальства. Генерал Рюмин из ведомства Андропова не спит. Рюмин — игрок высочайшего класса. Он не любит, когда на его доске появляются неучтенные ферзи. КГБ хочет