арматурой, против которой мои парни умели работать безупречно. На нас пошла в наступление та самая бюрократическая, номенклатурная гидра, которую я так надеялся обойти. Стас Морозов, мажор из ЦК ВЛКСМ, не простил мне унижения. Он решил раздавить нас по закону.

Я влетел в здание бывшего кинотеатра «Авангард» около двух часов дня. В фойе было неестественно тихо. Не гудели паяльники в радиокружке Шурупа, не слышались хлесткие удары тел о борцовские маты на втором этаже.

Возле раздевалки стоял Кабан. Его здоровенные кулаки то сжимались, то разжимались, а лицо приобрело багровый оттенок, предвещающий кому-то скорую челюстно-лицевую операцию. Рядом переминался с ноги на ногу бледный Михан.

— Что стряслось? — я подошел к ним, не снимая куртки. — Почему мертвая тишина?

— Комиссия, Гендос, — процедил сквозь зубы Кабан, мотнув головой в сторону тяжелых дверей актового зала. — Приперлись минут сорок назад. Человек шесть. С бумажками, с портфелями. Из райкома, из горкома и парочка вообще мутных, вроде как из инспекции по культуре. Выгнали пацанов на улицу. Сейчас Джими в подвале прессуют.

Мои челюсти рефлекторно сжались. Началось.

Я толкнул дверь и пошел по гулкому коридору к студии. Голоса я услышал еще на подходе.

— … это вопиющее нарушение всех норм противопожарной и идеологической безопасности! — вещал высокий, гнусавый тенор. — Что это за кустарщина? Откуда у вас, молодой человек, импортные звукозаписывающие устройства? Вы осознаете, что это незаконное использование радиоэлектронных средств?

Я шагнул в подвал.

Картина маслом. Слава Джими, в своей неизменной пацифистской футболке, сидел на комбике, вжав голову в плечи. Его круглые ленноновские очки сползли на нос. А над ним нависали проверяющие.

Трое в одинаковых серых костюмах, пахнущих нафталином и потом, усердно что-то строчили в блокноты. А в центре композиции, по-хозяйски расхаживая между нашими микрофонными стойками, находился он.

Аркадий Борисович Зильбер.

Я узнал его сразу по описаниям Славы.

Значит, всё-таки явились… Ну да, ведь наша первая встреча была весьма драматичной!

В тот зимний день я направился в ДК. В подвале Славы Джими стоял дым коромыслом. Группа «Гром» репетировала новую композицию.

Но не успел я спуститься по ступеням, как увидел у дверей подвала незнакомого человека.

Ему было около тридцати. Холеный, в дорогом импортном вельветовом пиджаке, с американскими сигаретами «Мальборо» в руках. На лице — ленивая улыбка представителя золотой молодежи.

— Ты Мордов? — он выпустил струю дыма, преграждая мне дорогу.

— Допустим. А ты кто такой, чтобы у меня на пороге дымить?

— Станислав Морозов. Заведующий отделом ЦК ВЛКСМ, — он достал из кармана красную книжечку, махнул ей перед моим носом. — А ты борзый, как мне и докладывали. Слушай сюда, Слесарь. Ваша музыкальная самодеятельность дошла до верхов. Песенки у вас… с душком. Но звучат.

Морозов шагнул ко мне вплотную. От него несло элитным алкоголем.

— Я могу стереть вашу группу в порошок. А могу сделать вас звездами всесоюзного масштаба. Поедете на фестивали в ГДР, в Болгарию. Будете кататься в масле. Но для этого вы переходите под мое личное кураторство. Тексты будете согласовывать с Аркадием Зильбером из Минкульта, он же будет числиться соавтором. А концерты будет организовывать мой отдел. Процент пойдёт 70 на 30 в мою пользу. Понял расклад?

Я смотрел на этого лощеного мажора, который думал, что держит бога за бороду. Он еще не знал, что встал на пути у асфальтового катка.

— Понял, Стасик, — я мягко, но стальной хваткой взял его за лацканы вельветового пиджака и слегка приподнял на носках. Глаза аппаратчика округлились. — А теперь ты пойми. Мои песни Зильбер будет переписывать только после того, как у него новые пальцы вырастут. И если ты, гнида канцелярская, еще раз сунешься в мой ДК с такими предложениями, я заставлю тебя съесть твою хренову корочку без соли.

Я отшвырнул его к стене.

— Свободен.

Морозов, побледнев от бешенства и унижения, поправил пиджак.

— Ты пожалеешь об этом, Мордов. Ты даже не представляешь, с кем ты связался. Я вас раздавлю. Всех раздавлю, как клопов.

— Давилка не выросла, рэкетир доморощенный, — хмыкнул я вответ.

Он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице.

Я спустился в подвал. Музыка грохотала. Мои пацаны рубили рок-н-ролл.

И вот теперь Зильбер здесь! Композитор-плагиатор, функционер от культуры. Ему было под пятьдесят. Ухоженный, полноватый, в дорогом костюме из импортной шерсти. На мизинце правой руки блестел массивный золотой перстень с агатом. От него за версту несло французским коньяком и сладковатым, приторным парфюмом, который перебивал даже наш стойкий запах канифоли. Настоящий эстрадный мафиози эпохи развитого социализма.

— А тексты? Вы посмотрите на эти тексты! — Зильбер брезгливо двумя пальцами поднял со стола листок с распечаткой нашей песни «Скованные одной цепью». — «Где выше голов находится зад…» Это же поклеп на советскую действительность! Это диссидентство! Кто автор этой грязи?

— Я автор, — мой голос ударил по стенам подвала, как лязг затвора.

Комиссия синхронно обернулась. Зильбер прищурился, оценивающе разглядывая меня с ног до головы.

— А, товарищ Мордов, — он растянул губы в маслянистой улыбке. Глаза при этом остались холодными и колючими. — Заместитель заведующего отделом райкома комсомола. Мы наслышаны. Нам товарищ Морозов из ЦК много о вас рассказывал. Говорил, талантливый юноша, но… сбившийся с пути.

Он бросил листок с текстом обратно на пульт.

— Вы понимаете, Геннадий, что ваш Центр — это рассадник антисоветчины? Несанкционированные концерты, использование аппаратуры неустановленного происхождения. Мы вынуждены изъять эти магнитофоны на экспертизу. А помещение опечатать до выяснения обстоятельств.

Я медленно спустился по ступенькам. Остановился в метре от Зильбера. В моей прошлой жизни я таких «решал от культуры» насмотрелся вдоволь. Они крали чужие таланты, переписывали на себя авторские права, а неугодных закапывали, используя связи в министерствах.

— Аппаратуру вы не тронете, Аркадий Борисович, — спокойно, без единой эмоции сказал я. — Она стоит на балансе Центра. И опечатывать здесь ничего не будете. У нас есть все разрешительные документы.

— Документы? — Зильбер издевательски хохотнул, повернувшись к своим серым мышам-клеркам. — Вы слышали? У него документы! Молодой человек, приказ о приостановке вашей деятельности уже подписан на уровне горкома. Ваше самоуправство закончено. Либо…

Он сделал паузу. Подошел ко мне ближе, понизив голос так, чтобы слышал только я. Из его пасти воняло.

— Либо мы с тобой договариваемся, Гена. Стас Морозов просил передать: предложение всё еще в силе. Вы отдаете мне тексты, мы делаем правильные аранжировки.