всесилен. Я мог лишь оперировать на своем тактическом театре военных действий. Однако, я мог зайти через Шелепина. А уж он смог бы спасти ребят!

И на этом театре у меня была назначена встреча на самом высшем уровне.

Черный, отполированный до зеркального блеска правительственный «ЗИЛ-111Г» несся по спецтрассе в сторону одной из закрытых государственных дач. В салоне, отделенном от водителя звуконепроницаемой стеклянной перегородкой, царила благословенная, кондиционированная прохлада.

Александр Николаевич Шелепин сидел рядом со мной, погруженный в изучение каких-то машинописных листов. Он выглядел уставшим, но в его позе, в жестком профиле и цепком взгляде чувствовалась монолитная, обретенная вновь уверенность.

Операция с «алмазной папкой» сработала как тяжелая артиллерия. Брежневская старая гвардия отползла, зализывая раны, а Железный Шурик методично, без лишнего шума, расставлял своих людей на ключевые посты в силовом блоке.

— Отдел Смирнова докладывает, что южный синдикат парализован, — произнес Шелепин, не отрываясь от документов. Голос его был ровным, лишенным эмоций. — Нити оборваны. Двенадцать фигурантов из высшего состава Минторга и МВД дают признательные показания. Вы сработали хирургически, Мордов. Ваша так называемая «Гвардия» оказалась эффективнее целого управления ОБХСС.

— Мы стараемся оправдывать вложенные в нас средства, Александр Николаевич, — я спокойно посмотрел на мелькающие за тонированным стеклом вековые сосны. — Улицы Москвы чисты. Цеховики либо легли на дно, либо платят налоги государству, боясь ночных визитов. Но я попросил о встрече не для того, чтобы получать ордена.

Шелепин медленно опустил бумаги на колени. Снял очки в тонкой оправе и посмотрел на меня своим фирменным, рентгеновским взглядом.

— Я слушаю.

— Вы сейчас укрепляете аппарат. Вычищаете коррупцию. Это тактика, и она прекрасна, — я подался вперед, положив руки на колени. — Но есть вещи, которые бьют по государству сильнее, чем украденные миллионы. Природа, Александр Николаевич. И человеческая беспечность.

Бывший председатель КГБ скептически приподнял бровь.

— Ты решил переквалифицироваться в синоптики, Гена? Или увлекся защитой лесополос?

— В Москве вовсю играет июнь. Жарко, душно, — я говорил жестко, чеканя каждое слово, чтобы пробиться сквозь его политическую броню. — И это только начало. Я анализировал многолетние климатические циклы. Изучал народные приметы, движение антициклонов и состояние почвы в центральной полосе России. Судя по всем признакам, следующее лето — тысяча девятьсот семьдесят второго года — будет катастрофически жарким.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Будет засуха, какой страна не видела десятилетиями. Температура завалит за тридцать пять градусов и будет держаться месяцами. И самое страшное — от этого начнутся глобальные, неконтролируемые пожары торфяников. Вокруг Москвы, в Шатуре, в Рязанской области. Земля будет гореть на метры вглубь. Город задохнется в едком, токсичном смоге. Солнца не будет видно неделями. Пожарные части захлебнутся, техники не хватит, люди начнут гибнуть от угарного газа и инфарктов.

Шелепин нахмурился. Его пальцы машинально барабанили по кожаному подлокотнику.

— Торфяники горели и раньше, Мордов. Это стихия. При чем здесь политика? И с каких пор ты веришь в «народные приметы»?

— При том, что политика — это способность предвидеть кризис и управлять им, а не разгребать пепелище! — мой голос лязгнул металлом. — Я никогда вас не обманывал. Все мои аналитические выкладки сбывались с пугающей точностью. Вспомните холеру в Астрахани. Вы думаете, это тоже была случайность? Надо принимать меры к упреждению уже сейчас. Сегодня.

Я вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги. Это был не компромат. Это был план действий, который я написал по памяти из учебников МЧС будущего.

— Если вы сейчас, по своей линии, дадите закрытые указания начать превентивную опашку лесов и торфяников, если вы поручите Минобороны и Гражданской обороне подготовить насосные станции, проложить дополнительные трубопроводы для обводнения болот и перебросить резервы тяжелой инженерной техники… Вы не просто спасете тысячи жизней и миллионы кубометров леса.

Я положил листок на столик перед Шелепиным.

— В следующем году, когда страна начнет задыхаться, а ваши политические конкуренты будут бегать в панике, не зная, за что хвататься, вы окажетесь единственным человеком, который был готов. Вы выйдете спасителем нации. Ваша предусмотрительность станет абсолютным козырем на любом Пленуме. Это выйдет вам в гигантский политический плюс.

Шелепин взял листок. Он читал долго. В салоне лимузина стояла абсолютная, звенящая тишина, прерываемая лишь шелестом шин по асфальту.

Он был прагматиком. До мозга костей. И он прекрасно понимал, что если этот пацан из ПТУ, который вскрывал сейфы ЦК и предсказывал футбольные матчи, говорит о катастрофе — к этому стоит прислушаться.

Наконец он сложил листок и убрал его во внутренний карман своего безупречного серого пиджака.

Он обещал подумать. Но в его выцветших, жестких глазах я отчетливо увидел, что он согласится со мной. Он уже просчитывал, по каким ведомствам пустить директивы так, чтобы это не вызывало лишних вопросов у Госплана. И, возможно, благодаря этому разговору, нам действительно удастся минимизировать тот адский, огненный кошмар семьдесят второго года.

— Ты страшный человек, Гена, — тихо, почти с философской грустью произнес Генеральный секретарь. — Иногда мне кажется, что ты видишь сквозь время.

— Я просто внимательно смотрю под ноги, Александр Николаевич, — я позволил себе легкую, усталую полуулыбку. — И стараюсь не наступать на старые грабли. И да… у меня ещё кое-что про «Салют-1»…

* * *

Вернувшись в наш Молодежный Экспериментальный Центр, я окунулся в атмосферу плавящегося улья. Бывший кинотеатр «Авангард» раскалился на июньском солнце так, что бетонные стены дышали жаром.

В фойе, где Витька Шуруп оборудовал свою радиолабораторию, стоял стойкий запах перегретой канифоли и мужского пота. Пацаны сидели за столами в одних майках, изнывая от духоты. Сам Шуруп, в съехавших на нос очках, остервенело паял контакты на самодельном, огромном вентиляторе, собранном из лопастей от какого-то списанного грузовика и моторчика от стиральной машины. Вентилятор натужно гудел, гоняя по помещению горячий воздух.

В зрительном зале было еще хуже. Кабан, красный как вареный рак, гонял старшую группу по борцовским матам.

— Не спать! В ноги проходи! Ты не бабушку на танцах обнимаешь, ты врага ломаешь! — ревел Серега, утирая пот, заливающий глаза, полотенцем, накинутым на мощную шею.

Красота! Спорт и физкультура! Вот что должно занимать молодёжь в первую очередь, чтобы выпустить скопившуюся энергию. Иначе эта энергия хлынет на улицы и вряд ли она станет принимать красивые формы. Скорее, она выльется в создание банд и грабежи.

* * *

Но перед тем, как идти на войну, я должен