остов старого пианино? Рассохшийся, без клавиш, чисто деревянный гроб с чугунной станиной?

Кабан заржал, поняв мою мысль.

— Есть такое! Мы его еще зимой хотели на дрова пустить, да чугунина мешает!

— Вот и отлично. Берете наш УАЗик. Грузите это пианино. Ночью едете на Котельническую. Ваша задача — аккуратно, без лишнего шума, поднять это пианино и поставить его ровно на капот его «Волги». Не бросить! А именно поставить, чтобы капот прогнулся, но лобовое стекло осталось целым. И сверху положите нотную тетрадь. Пусть маэстро знает: искусство требует жертв.

Кабан и Михан переглянулись, их лица расплылись в злорадных улыбках.

— Сделаем в лучшем виде, командир. Это будет самая громкая нота в его жизни.

Следующие два дня Москва не видела такого броуновского движения со времен фестиваля молодежи.

Слух о подпольном концерте группы «Гром» распространялся по столице со скоростью лесного пожара. Мы не напечатали ни одной афиши. Мы не дали ни одного объявления. Но Шуруп и Слава Джими задействовали всю свою сеть фарцовщиков, спекулянтов винилом и просто знакомых хиппарей.

«В субботу. В восемь вечера. На заброшенном ангаре за плодоовощной базой на окраине Каширки. Будет настоящий, тяжелый рок. Будут играть запрещенку».

Этот шепот передавался в курилках институтов, в туалетах ПТУ, на лавочках в скверах. Молодежь, уставшая от приглаженных, приторных вокально-инструментальных ансамблей с их песнями про березки и комсомольские стройки, жаждала бунта. И мы давали им этот бунт.

Вахтанг Шавлович, когда я пришел к нему с просьбой одолжить ангар, сначала схватился за голову.

— Гэна-джан! Ты с ума сошел! Меня же расстреляют! Подпольный концерт на государственной базе! А если ОБХСС? А если милиция⁈

Но я умел уговаривать. Я напомнил ему, кто спас его от банды Рустама. Кто прикрыл его логистику от КГБ. Я пообещал, что милиции не будет.

Участковый Сидорчук, которому я занес бутылку хорошего коньяка, клятвенно пообещал, что в субботу вечером его патрули будут проверять дальний конец района, и в сторону базы даже не посмотрят.

В субботу к семи часам вечера к заброшенному бетонному ангару начала стекаться толпа.

Я стоял на крыше пристройки, кутаясь в куртку от пронизывающего весеннего ветра, и смотрел вниз. Зрелище было потрясающим.

Сотни молодых людей. Парни в потертых джинсах и кожаных куртках. Девчонки с начесами и ярким макияжем. Студенты из МГУ в модных свитерах, ПТУшники в рабочих ботинках. Их было не меньше пятисот человек, и толпа всё прибывала. Они шли пешком от метро, стягивались ручейками, образуя море гудящей, наэлектризованной молодости.

Внутри ангара Слава Джими сотворил чудо. Он притащил генератор, подключил гигантские колонки, собранные из динамиков кинотеатра. Сцену сколотили из пустых деревянных поддонов. Света не было, только три мощных прожектора, украденных со стройки, били прямо в центр импровизированной сцены.

В 20:00 я спустился вниз.

За кулисами (если так можно было назвать кучу рваного брезента) царил мандраж. Шуруп трясся, настраивая бас. Давид крутил палочки в потных пальцах. Наш вокалист Рома, паренек с луженым горлом, нервно пил воду.

— Гвардия, — я подошел к ним. Я не стал говорить долгих речей. — Сегодня мы не просто играем музыку. Сегодня мы показываем этим кабинетным крысам, что они не могут запретить нам дышать. Мы играем для своих. Порвите этот зал.

Я кивнул Роме.

— Выходи.

Мы выскочили на поддоны.

Толпа, до этого гудевшая в полумраке ангара, взорвалась диким, неистовым ревом. Пятьсот человек заорали так, что бетонная пыль посыпалась с потолка.

Давид ударил по тарелкам. Шуруп взял жесткий, пульсирующий бас. Я врезал по струнам своей электрогитары, включая максимальный фузз. Звук был грязным, тяжелым, он бил по барабанным перепонкам, заставляя вибрировать внутренности.

Рома схватил микрофонную стойку обеими руками. Он закрыл глаза и выдал в зал ту самую энергию, которой так не хватало этому времени.

Мы играли хиты будущего. Мы играли «Группу крови», мы играли раннюю «Алису», мы выдали им «Скованные одной цепью».

Толпа сошла с ума.

Это не было чинным советским концертом. Это был Вудсток в миниатюре. Парни скидывали куртки, прыгали, врезаясь друг в друга в первобытном танце. Девчонки визжали, размахивая руками. В воздухе стоял густой запах пота, дешевых сигарет и абсолютной, ничем не скованной свободы.

Я рубил по струнам, глядя на это море лиц. Я видел в первом ряду Кабана и Михана, которые с трудом сдерживали напирающую толпу, работая живым щитом. И я видел Светочку. Она стояла чуть сбоку, прижав руки к груди, и смотрела на меня такими глазами, в которых гордость смешивалась со слезами.

Приехавшей милиции люди в серых костюмах показали документы и попросили постоять в сторонке. Для создания видимости порядка. Милиция не смогла отказать этим корочкам.

Мы играли два часа без остановки. Мы выжали из себя всё до последней капли. Когда прозвучал финальный аккорд, я думал, что мои пальцы отвалятся.

Ангар ревел. Они скандировали: «Гром! Гром! Гром!».

Я подошел к микрофону. Дыхание сбивалось. Пот заливал глаза.

— Спасибо, Москва! — крикнул я, и мой голос эхом разнесся под бетонными сводами. — Никто не сможет выключить ваш голос, пока вы сами не решите замолчать! Мы — это мы!

Мы ушли со сцены под оглушительный рев. Слава Джими, плача от счастья, обнимал свои магнитофоны. Шуруп лежал на брезенте, не в силах пошевелиться.

Это была победа. Мы доказали, что можем собрать армию без единой бумажки из райкома.

Но на следующий день мне предстояло закрепить эту победу на бумаге. Аппаратным ударом.

В понедельник утром я, свежий, гладко выбритый и в идеальном костюме, вошел в здание ЦК ВЛКСМ на Старой площади. Пропуск у меня был.

Я миновал гулкие, устланные коврами коридоры. Поднялся на нужный этаж. Кабинет Станислава Морозова.

Секретарша попыталась меня остановить, но я прошел мимо нее, как ледокол, и распахнул тяжелую дубовую дверь.

Морозов сидел за столом, обсуждая что-то по телефону. Увидев меня, он поперхнулся, бросил трубку на рычаг. Его лицо скривилось от бешенства.

— Мордов! Ты совсем страх потерял⁈ Кто тебе разрешил сюда врываться⁈ — он вскочил с кресла. — Ваша выходка в субботу… Этот подпольный шабаш! Вас всех завтра же исключат из комсомола! К вам ОБХСС выезжает! Вы трупы!

Я спокойно закрыл за собой дверь на ключ.

Неторопливо подошел к его столу. Сел в кресло для посетителей.

— Присаживайся, Стасик. И сбавь децибелы. А то гипертония замучает.

Я достал из внутреннего кармана пиджака плотный серый конверт. Тот самый, который мне вчера вечером передал человек Баринова.

Я бросил