люди поймут что это глупое, бесполезное и отвратительное занятие и будут… ну скажем картины рисовать, вот! Или книги писать там. Создавать симфонии, лепить скульптуры и летать!

— Летать? — Яна присаживается на подоконник: — люди и сейчас летают.

— А, разве это полет! — легкомысленно взмахивает руками Оксана: — все эти трубочки, шестерни, винты и гайки, масло и керосин. Нееет, по-настоящему летать! Как птицы! — девушка раскидывает руки в стороны: — раз! И полетели! А там, внизу — маааленькие человечки, леса, озера, горы!

— Фантазерка. — хмыкает Яна, вытягивая ноги вперед: — и куда эти двое запропастились? Всего лишь ведро с грязной водой вынести и в туалет на втором этаже вылить, где они?

— Сейчас подойдут. — пожимает плечами Оксана: — куда они денутся. — она подошла к окну, встала рядом с Яной и выглянула наружу. За окном уже сгустились тяжелые, сизые ноябрьские сумерки.

Город потихоньку погружался в вечер. Голые, скрюченные ветви старых тополей зябко покачивались под порывами холодного ветра, царапая стекло. Внизу, вдоль мокрой дороги, один за другим вспыхивали желтые фонари, выхватывая из темноты блестящие пятна стынущих луж и первые, редкие снежинки. А далеко на горизонте, над крышами пятиэтажек, пульсировало багровое зарево — Металлургический комбинат дышал огнем, подсвечивая низкие тучи красным, марсианским светом. Никаких яблонь. Только сталь, дым и гул.

В самом классе царил тот особенный, умиротворяющий полумрак окончания второй смены. Пахло мокрой половой тряпкой, меловой пылью и старым деревом. На коричневом линолеуме еще поблескивали влажные разводы. Парты стояли ровными рядами, ощетинившись металлическими ножками перевернутых стульев. Зеленая доска, тщательно вымытая Яной, казалась в сумерках почти черной. В углу уютно и монотонно шипела чугунная батарея, от которой тянуло спасительным теплом, а из щелей старой деревянной рамы, наглухо заклеенной белыми бумажными полосами на зиму, все равно пробивался тонкий, колючий сквозняк.

Оксана прижалась лбом к холодному стеклу.

— Лилька сегодня опять дома ночевать не будет. — сказала она тихо: — Гоги Барамович от нее записку передавал, они всей командой шашлыки жарили рядом с мостом, а потом милиционеры приехали. Так что она опять у Марии Владимировны будет ночевать. Наверное, опять с Поповичем… бедная Лиза.

— Чего это она бедная? — хмурится Яна: — она же сказала, что больше не будет страдать неразделенной любовью и что влюбиться в своего физрука в школе — это штамп, клише и банальность, а она себе старшеклассника найдет. Этого, как его… Андрея?

— Ну ты даешь, Барыня! — всплескивает руками Оксана: — и ты ей поверила⁈ Как можно Боярыне верить вообще? Она же что говорит — совсем другое чувствует! А Попович — кобель, при всем моем к нему уважении как к бывшему классному!

— … вот интересно, чего в нем такого есть, что все к нему липнут как мухи на мед? — задается вопросом Яна и прикусывает губу. Поднимает голову и встречается с серьезным взглядом своей подруги.

— Да я просто так! — поднимает она руки перед собой: — … просто любопытно же! У мамы на работе дядя Коля есть, так он всю жизнь бобылем, а чем он от Поповича отличается? Он, между прочим, слесарь-фрезеровщик шестого разряда, на станках с ЧПУ работать может! И умный, в шахматы играет знаешь как хорошо! Книги читает разные… а что толку? Никого у него нет. А вокруг Поповича столько женщин вьются! И все — красавицы! Чего только твоя Лилька стоит!

— Лилька — Ирия Гай, она инопланетянка и на нее ваши общественные стереотипы и штампы не действуют! — вздергивает нос Оксана: — может у них там на планете Вестер так и положено, чтобы один мужчина и две женщины в браке были, а? Или вон как у Айзека Азимова, когда в инопланетном союзе трое должны участвовать — Эмоциональ, Рационал и Пестун. Эмоциональ — это как наша женщина, Рациональ — это мужское начало, а Пестун — это что-то вроде няни, материнское и отцовское начало.

— Нормально. — кивает Яна: — то есть эти двое заделали ребенка и скинули на няньку? Тогда у нас тоже инопланетный брак есть — мама, папа и бабушка.

Дверь в классную комнату со стуком распахивается. Внутрь вваливаются две девочки. Одна — в школьной форме, а другая — в джинсах и бежевой кофточке.

— Мальчишки опять подрались! — выкрикнула та, что в школьной форме: — прикиньте! Лермонтович снова с Борисенко подрался!

— И как ему не надоест уже? — пожимает плечами Оксана: — он же все время проигрывает. У Артура старший брат каратэ занимается и его приемчикам научил.

— Ха! Держись за парту, Ксюха! А знаешь почему они дерутся? Или вернее… — девушка в школьной форме прищурилась и бросила взгляд на свою подругу в джинсах и кофточке: — вернее из-за кого?

— Инна… — подруга складывает руки на груди и закатывает глаза: — ну хватит. Нашла, о чем…

— Они дрались из-за нее!

— Что⁈

— Правда⁈

— Инна…

— Нет, правда! Это был рыцарский турнир! — веселится Инна Коломиец: — вот даже до обычного своего ристалища не дошли, прямо в холле подрались! За руку прекрасной дамы, Нарышкиной Елизаветы! Сколько крови, сколько песен за прекрасных льется дам! Ой, я не могу!

— Инна!

— С ума сойти… — качает головой Оксана: — серьезно? А ты… ну ты… Лиза?

— Я вот уже шестнадцать лет как Лиза. Для тебя — Елизавета Петровна, если что, Терехова. Ну что, пошли домой? Надо свет выключить как выйдем.

— Ну нет, ты тему разговора не меняй, Лиза! А ты что думаешь⁈

— Ксюш. — Яна вскакивает с подоконника: — оставь ты Лизу в покое, сама же сказала, что у нее период тяжелый сейчас…

— Чего? — Лиза повернулась к Оксане и сделав шаг — ловко схватила ее за шиворот: — Терехова, ты чего обо мне слухи распространяешь⁈ Что еще за период у меня? А⁈

— Ай! Отпусти! У тебя руки как железные! Ай! Боярыня! Умоляю!

— Терехова!

— Лиза, отпусти Ксюшу, пожалуйста! Она ничего такого не сказала, просто что ты до сих пор по Поповичу сохнешь и…

— Я тебя убью, Терехова!

Тяжелые, обитые облезлым дерматином двери школы с глухим вздохом закрылись за их спинами, отрезая запахи теплой меловой пыли и столовских булочек.

Улица ударила в лица колючим ноябрьским холодом. Воздух был злым, свежим, пахнущим мокрым металлом и