завалы, двигался слишком медленно – старался никого не задеть. Зубрек не отставал, следовал за Гришкой тенью.

Приметив среди лежащих ратников израненного, с перебитой ногой, но всё же живого Добромила, Зубрек окликнул Гришку и указал на перевёрнутую волокýшу[148].

Они подняли находку, уложили на неё Косыра и Добромила, взвалили оглобли на плечи и полубегом двинулись к заветному дубу.

В одном из проулков им крупно повезло – выбравшаяся из овина Тама с бешеным лаем выбежала Гришке навстречу, а заодно пригнала перепуганную до смерти осёдланную кобылу.

Запрячь её не составило труда. С лошадью дело пошло споро – они вмиг добрались до скрытой в частоколе задвижки. Добромил указал на спрятанное за дубом воротило, открывающее ход. Попросил завалить влаз камнями – нельзя, чтобы его нашли могулы…

Гришка уже хотел было закрыть задвижку изнутри, но Зубрек отступил назад, сказал, что не может бросить товарищей и должен продолжить битву. Гришка со слезами спросил его:

– А как же Гуруна? Ведь у неё, окромя тебя, никого нет?

Зубрек не ответил, вскинув на плечо топор, зашагал к северным воротам… Закрыв створку, Гришка завалил ход булыжником и пустился в путь.

До Грустины добрались скоро. Добромил был не в себе и очень страдал от тряски, бредил и глухо стонал. Косыр почти не дышал. Казалось, что душа покинула его тело, лишь отяжелевшие веки изредка подрагивали.

Когда они выбрались из-под земли, Гришка заметил в небе огромную птицу. Присмотревшись, увидел под гигантскими крыльями человека.

Дельтаплан! Самый настоящий, огненно-жёлтый, токмо крылья диковинные – как у сказочного Змея-Горыныча. И кто ж тут до такого додумался? Неужто могулы? Договор у них с нечистым, не иначе…

Дельтаплан сделал несколько кругов, пронзив густое серое небо, направился к Грустине. Гришка поспешил… Долго тарабанил в запертые ворота, орал свесившемуся со смотровой башни здоровяку, что привёз раненых из Руяна. Насилу дождался, пока караульные отопрут калитку.

Обрадоваться не успел – дружинники скрутили его в бараний рог и поволокли в крепость. Волокушу с ранеными приподняли, торопливо, но бережно внесли следом.

Гришка бился и кричал, уверял, что он свой! Без конца повторял, что Руян в огне и могулы сейчас прорываются к северной дамбе, а от неё до Грустины рукой подать, молил помочь Косыру и Добромилу…

Заслышав шум, Добромил пришёл в себя, вытянул из-за пазухи чеканную бляшку-пропуск. Крепкие руки тут же подхватили раненых, погрузили на запряжённую толстоногим конём, устланную соломой телегу.

Гришка просил мужиков освободить его. Но широкоплечий толстяк связал ему руки и, точно худой куль, забросил в телегу, велел ехать, куда провожатый укажет.

Гришка глянул на восковое лицо Косыра. Решив, что всё кончено, упал ему на грудь, заорал что было мочи. Но добился лишь того, что караульные, обозвав бесноватым, законопатили ему рот вонючей ветошью и кликнули какого-то белолицего молодчика с переливчатой соломенной бородкой и хлипкими по возрасту усами. Тот склонился над Добромилом, они о чём-то пошептались.

Смягчившись, молодчик заговорил с Гришкой:

– Грише, не супративься. Иди нами. Вси мирны людие сходяше обниз. Несть здеся твоы девкы. Тако ми, оны схорониша в земныя тверди[149].

Гришка смиренно моргнул и, осоловев, принялся соображать, каких «его» девок тот имел в виду и что значит «схорониша в земной тверди». Молодчик вытянул из Гришкиного рта кляп, развязал руки.

– Да кто ты таков будешь? – гаркнул Гришка. – И почему я должен тебе верить?

– Не дерзи кнезу-то! – сердито помотал головой опрятный сухонький старичок, которого определили Гришке в провожатые.

Гришка глянул на молодчика внимательней: пурпурный плащ с золотой подбивкой, позолоченный шлем, сафьяновые с вздёрнутым носом сапоги…[150]

Неужто и в самом деле князь?

Малость охолонувшись, Гришка поклонился. Приметив на лице молодчика хитрую усмешку, на всякий случай пробормотал:

– Прости, княже, не признал!

Молодчик отечески похлопал Гришку по спине:

– Поспеши, Грише, колиждый часец дорог![151]

Гришка глянул на часы. Стрелки указывали полдень, но длинная секундная почему-то не двигалась. Замерла, уткнувшись в цифру девять. Гришка положил голову Косыра себе на колени. Заметив, что веки шамана снова дрогнули, прослезился и сказал старику, чтобы трогал.

Князь и несколько его воинов взобрались на коней и, обогнав Гришкину повозку, скрылись за первым же поворотом.

Глава 13

Пуп земли

Телега долго петляла по пустынному, точно вымершему городу. Миновав огороженную булыжником низинку с огромным каменным столбом в три этажа, резко повернули в гору. Но Гришка всё же успел разглядеть на идоле рисунок.

На первом, самом широком камне, у земли, вырезали долгоусого, коленопреклонённого Велеса. Воздев мощные руки к небу, он держал на себе второй, усыпанный мелкими человечками валун. Третий, самый высокий и узкий камень венчал пирамиду и был покрыт облаком, точно шапкой. На каждой из четырёх сторон было выбито по языческому Богу.

Перун, Сварог, Даждьбог и Стрибог… Вона как! А Велес-то, хоть и змий подземный, а у энтих в особом почёте. Землю и небо на себе держит!

У высоких белокаменных палат, перед усыпанным желудями приземистым дубом, старик резко осадил коня. Распахнулись огромные, обитые позолоченной ковкой ворота. Посреди украшенного цветником широкого двора в большой серебряной чаше плескался фонтан. За ним, на мощённой тёсаным камнем площадке, лежали насаженные на металлическую перекладину перепончатые крылья.

Дельтаплан! Тот самый – огненно-жёлтый с крылами, перехваченными металлическими перепонками и винтом в хвостовой части.

Где-то хлопнула дверь, с парадного крыльца сошла женщина, статная, рослая, в плечах широкая.

Не всякий муж с такою сравнится… Лицом румяна, а глаза – что колотый лёд. Но не холодом от них веет, а печалью.

Гришка разглядел платье из золотой парчи, прихваченное широким серебряным поясом.

Больно коротко, чуть до колен, как у здешних воинов. Смотри-ка, а из-под полы портки красные да шёлковые выглядывают, ладно обтягивают икры, сливаются с расшитыми золотой нитью сафьяновыми сапожками!

Поверх платья женщина накинула плащ…

Навроде птичьего одеяния, длинный огненный хвост переброшен через локоток, а узорчатые рукава-крылья до самой земли спадают. А косы-то, косы – до самых пят, точно кручёные канаты! И плат шёлковый, вона как на ветру колышется. А поверх платка-то – трёхглавый золотой венец переливается драгоценными каменьями. Как есть птицедева, токмо крылья не настоящие. Да и не дева вовсе – в матери мне годится! И с матушкой моей родной чем-то схожа. Не пойму чем – то ли взором печальным, то ли глубокой складкой, залёгшей меж надломленных веточками бровей.

Проводник соскочил с телеги, поклонился до самой земли, а потом по-отечески обнял подавшуюся к нему женщину:

– Матушка, Груздинушка, вернулась! А я места