Скоропадский хмыкает, но оставляет свое мнение при себе.

– Всяких Капитон Илларионович, вольноопределяющийся второго разряда, студент четвертого курса Технологического института Императора Николая Первого.

– Горячее! Студенческая среда благоприятствует радикальным идеям.

Берём на карандаш.

– Осадчий Павел Аверьянович, вольноопределяющийся третьего разряда, выпускник Киевской учительской семинарии.

– А, помню его… из крестьянского сословия парень. Кажется, второй сын зажиточного сельчанина из-под Херсона.

– Тоже потенциально наш кандидат. Остальные вроде кажутся вполне благонадежными…

Судя по списку, остальные наши вольнопёры из вполне «благополучных», как и Коля Воронович, дворянских семей.

– И что будем делать, Николай Михалыч? Как определим, кто из этих двоих?

– Заключим пари: Осадчий или Всяких? – улыбаюсь я.

– А вдруг оба? – пугается Скоропадский.

Успокаиваю его:

– Помилуй… Сразу два эсера на наш эскадрон… Теория вероятности говорит нам, что это крайне сомнительно.

– Теория вероятности? – на лице Скоропадского изумление. – Что ещё за история такая? Или вы имеете в виду математическую теорию вероятностей Остроградского, Лапласа и Гаусса?

– Не заморачивайтесь, Павел Петрович, я в фигуральном смысле.

Гоняю мысли по кругу.

Наши предположения со Скоропадским, по сути, построены на песке. Но даже в высшем свете могут быть молодые люди, разделяющие радикально-социалистические идеи. Вспомнить хотя бы Софью Перовскую, дочь петербургского губернатора, потомка рода Разумовских и организатора убийства Александра Второго.

Белая кость, голубая кровь…

– Может, ну её, эту самодеятельность? – Скоропадский машинально поглаживает единственной ладонью пустой рукав кителя, заправленный за ремень. – Ты, Николя, знаком хорошо и с контрразведкой, и с жандармами. Они профессионалы и разбираются в таких вещах лучше нашего.

Со скепсисом говорю:

– И возьмут под подозрение всех подряд из нового пополнения. Вся боевая учеба накроется медным тазом, а мы с тобой, как и остальные господа офицеры эскадрона, замучаемся писать рапорта и объяснительные. Ты этого хочешь?

Скоропадский тяжело вздыхает, понимает, что я кругом прав. А у меня прямо руки чешутся самому разобраться в истории с агитатором.

– Паш, давай договоримся так – мы его установим, а потом передадим аккуратно наши наблюдения и соображения в руки Николова и Сухорукова.

– Bien[27]. Но каким макаром?

Кручу в голове все, что помню из своего мира про полицейские приемчики – из книг, из сериалов…

– Вот скажи, Пал Петрович, где лучше всего вести агитацию? У нас, в эскадроне.

Скоропадский смотрит удивленно, явно не въезжает, к чему я веду.

– На занятиях по самоподготовке, – развиваю мысль я. – Счёт, письмо, чтение… Под этим соусом можно неграмотному товарищу любую пропаганду и агитацию впарить.

– У нас десять вольнопёров. Как поймём, кто из них кто?

– Послушаем. Под дверью, незамеченными.

Скоропадский открывает рот… чувствую – хочет возразить.

– История в белых перчатках не делается[28].

– Понимаю… Но подслушивать…

– Мы – эскадрон особого назначения, и методы у нас – особые.

Возразить Скоропадскому нечего.

Следующие два дня нам приходится с самыми разнообразными ухищрениями незаметно мониторить педагогические экзерсисы господ вольноопределяющихся.

Дождь не перестаёт, и это нам на руку. Кутаемся в плащ-палатки, лица прикрыты капюшонами, кто там в задних рядах слушает, и не разглядеть. Тем более в полутьме землянки, в которых постигают премудрости грамматики и арифметики новобранцы.

– Употребляемые нами цифры заимствованы европейцами у арабов и потому называются «арабскими», – мел в руках вольноопределяющегося третьего разряда Павла Осадчего постукивает по самодельной грифельной (тут её называют аспидной) доске, рисуя цифры от одного до десяти.

– Ишь ты, арапские цифры, – балагурит кто-то из первого взвода.

– Арапы и арабы – сиречь не одно и то же, хотя издавна и живут рядом друг с другом в Северной Африке, – Осадчий поворачивается к слушателям. – Есть ещё римская система записи чисел, но она гораздо менее удобна, чем арабская.

– А как раньше на Руси числа записывали, ну, до арапских цифер? – интересуется кто-то из любопытных.

– Да, как и римляне, буквы использовали.

Оставаясь в тени у входа в землянку, прикрытые плащ-палатками, слушаем Осадчего ещё минут пять. Разговоры всё о цифрах, числах да о счёте.

Трогаю Скоропадского за плечо и киваю на дверь. Нас ждут дальнейшие тайные разыскания.

Воронович тоже весь обсыпан мелом – испачканы не только пальцы, но и обшлага его гимнастерки и даже нос с кончиком уха.

– Букв в русском языке, братцы, общим счётом тридцать пять. Из них одиннадцать гласных, три полугласные… – бывший паж обводит меловой чертой три буквы: «Ъ», «Ь» и «Ы», – и двадцать одна согласная.

Слушатели как могут чиркают карандашами в тетрадках, выводя буквы. Не у всех получается с первого раза.

Коля ходит между «учениками», некоторые из которых годятся ему в отцы, поправляя и показывая.

Парень лёгок в общении и не спесив, хотя ещё несколько месяцев назад вращался совершенно в другом обществе, в кругах высшей аристократии.

Воронович много шутит, но опасных разговоров с сослуживцами не заводит.

Скоропадский вопросительно смотрит на меня. Киваю ему в сторону выхода из землянки.

Под косыми струями дождя плотнее кутаемся в плащ-палатки.

– Если методом исключения, то искомый агитатор революционер – Всяких? – чувствуется, перспектива тратить время на последнего потенциального подозреваемого не слишком улыбается Скоропадскому.

– Павел Петрович, понимаю, промокли и устали слушать, но давайте не расслабляться. Хочу убедиться наверняка, с уликами.

– Вы правы, Николай Михалыч. Идёмте.

Уже вечер.

Территория расположения эскадрона нашими общими стараниями неплохо освещена – столбы с масляными и керосиновыми светильниками расставлены вдоль дорожек, вернее деревянных мостков, сколоченных и брошенных поверх грязных ручьев, в которые превратились тропинки и дорожки.

Пробираемся по мосткам к расположению первого взвода, где как раз учительствует Капитон Илларионович, студент-недоучка из петербургской Техноложки.

Прежде чем войти в землянку, останавливаемся у двери, прислушиваемся.

Голос Всяких бубнит с выражением из-за двери, но слова разобрать можно.

– Вот шли по дороге два мужика: молодой да старый. Видят: на дороге – мешок денег. Молодой поднял и говорит: «Вот бог мне находку послал». А старик ему в ответ: «Чур, вместе».

С интересом прислушиваюсь.

– Молодой в ответ: «Нет, мы не вместе нашли, я один поднял». Ничего ему старик на это не ответил. Прошли они ещё немного. Вдруг слышат, скачет сзади погоня, кричат: кто мешок денег украл! Молодой струсил и сказал: «Как бы нам, дядюшка, за нашу находку беды не было». Старик сказал: «Находка твоя, а не наша, и беда твоя, а не наша». Малого схватили и повели в город на суд, а старик пошёл домой.

– Так и поделом ему. А старик ни при чём! Всё правильно, у тебя, Капитон, в твоей книжке написано.

– Ну, Лев Толстой, даром, что граф, а в жизни понимает. Сам с крестьянами косит-пашет, да детишек их уму-разуму учит.

– Баре,