class="p1">– Благодарю за службу, – хвалю его.

Втаскиваем всё ещё не очухавшегося Всяких в участок. Дядя Гиляй не только помогает, но ещё и тащит на плечах сидор с динамитом.

Стучу в дверь кабинета Сухорукова.

– Входите.

Сгружаем вольноопределяющегося на один из стульев.

– Николай Михайлович… Господин ротмистр… Что тут происходит?! – недоумевает жандарм.

– Владимир Алексеевич, покажите…

Гиляровский кладёт на стол штабс-ротмистра сидор.

Сухоруков заглядывает внутрь и резко отшатывается.

– Тол?

– Он самый. А вот это – эсер, который вёл подпольную агитацию в моём эскадроне, – киваю на Всяких. – Мы узнали о нём буквально вчера и решили проследить. А сегодня машинист состава из Мукдена передал ему вот этот вещмешок, и что-то мне подсказывает – не для рыбалки.

– Есть все основания полагать, что господин вольноопределяющийся не только эсер и агитатор, но ещё и террорист, – добавляет масла в огонь Гиляровский.

– С ума сойти! – багровеет Сухоруков. – Его необходимо срочно же допросить…

– Допросите, как только очухается. С этой секунды он ваш целиком и полностью. Только… Модест Викторович, могу я попросить вас об одном одолжении?

– Просите всё, что угодно, Николай Михалыч. Я ваш должник!

– Поскольку затронута честь моего эскадрона, позвольте мне и Владимиру Алексеевичу принять участие в расследовании и дальнейших действиях.

– Разумеется. Но исключительно неофициальным образом, – легко соглашается жандарм.

– Нам этого вполне достаточно, – так же легко соглашаюсь я.

Пусть все лавры и все плюшки достаются жандармам. Ничего не имею против.

– Я рад, что вы – один из тех немногих офицеров, которые понимают всю серьёзность такого рода вещей, – пожимает мне руку штабс-ротмистр. – Большинство, к моему глубокому сожалению, считают ниже своего достоинства сотрудничать с нами.

Что есть, то есть. Господ в голубых мундирах в армии недолюбливают.

Чтобы пробудить сознание незадачливого революционера, пускаем в ход нюхательную соль – та ещё гадость!

Всяких вздрагивает, словно по нему пробежал электрический ток, замечает напротив себя жандармского офицера и тут же обмякает.

Становится ясно, что вольноопределяющийся отнюдь не герой и быстро раскроет все карты.

– Рассказывайте, голубчик, – голос Сухорукова приторен, как патока, но, очевидно, это самый надёжный ключик к данному психотипу преступника.

Если сразу расположить к себе, эсер запоёт, что тот соловей.

– Что вы от меня хотите? – трепыхается Всяких, но, скорее, для порядка.

– Начнём с этого, – показывает на динамит жандарм. – Что вы собирались сделать со взрывчаткой?

– Я…

– Да говорите вы уже! – раздражённо бросает Сухоруков. – Не маленький! Должны понимать – вам уже не отвертеться!

– Что мне будет? – испуганно блеет Всяких.

– По головке точно не погладят. Но, если станете сотрудничать, жандармский корпус в моём лице сделает всё, чтобы значительно смягчить ваше наказание.

– Меня… Меня – не повесят?

– Надо бы, конечно, но всё в ваших руках… Говорите, я слушаю.

– Мне неизвестно, для чего именно предназначена эта взрывчатка. Я всего лишь посредник и должен передать динамит кому-то другому.

– Кому?

– Не знаю! Честное слово, не знаю! Могу перекреститься! – Эсера трясёт, как больного лихорадкой.

– Поздно вам креститься, голубчик! Предали вы и веру, и царя, и Отечество! – морщится жандарм.

– Я говорю правду! – чуть не плачет Всяких.

– Допустим. Если вы не знаете, кому должны передать взрывчатку, каким образом вы были должны это осуществить?

– Мне было приказано прийти в гостиницу «Париж», после того как получу взрывчатку, оставить короткую записку для господина Адамова и ждать.

– Где ждать?

– В ресторации при отеле.

– Что дальше?

– Дальше ко мне должны подойти и назвать пароль.

– Какой?

– Простите, а мы не могли с вами прежде видеться в Петербурге на пятой выставке журнала «Мир искусства»?

– Отзыв?

– Вряд ли. Не люблю современную живопись.

– Хорошо, – кивает жандарм. – Как этот человек вас узнает?

– Я буду читать газету.

– Неплохо придумано. Неоригинально, но неплохо. А кто вам передал динамит?

– Он, как и я, эсер, член Иркутского комитета ПСР. Имени и фамилии его, простите, не знаю. Мне он известен по партийному прозвищу Мирон.

– Мирон? – Жандарм напрягает память. – Знаю такого: Терентий Смирнов, сын купца третьей гильдии. Личность известная, но разве что по слухам: фотокарточки и словесного портрета у нас нет.

– Он работает машинистом на поезде, прибывшем из Мукдена. Можно его взять и допросить, – замечаю я.

– Так и поступим, но прежде необходимо выяснить, кому и зачем понадобилась взрывчатка. Что-то мне подсказывает – в городе есть рыбёшка и покрупней, – задумчиво говорит Сухоруков.

Он вновь обращается к арестованному.

– Господин Всяких, как я уже говорил, у вас есть шанс загладить свою вину.

– Что я должен сделать?

– Всё то же, в соответствии с вашими инструкциями. Понесёте взрывчатку в гостиницу, оставите записку господину Адамову и будете его ждать. Конечно, динамит мы подменим на что-то похожее, но не столь взрывоопасное, – усмехается жандарм.

– Модест Викторович, разрешите задать арестованному один вопрос? – аккуратно прошу я.

– Как я могу вам отказать? – удивляется он.

– Благодарю вас… Господин Всяких, а что если бы сегодня вас не отправили в город… Что было бы со взрывчаткой?

– Мне буквально повезло, – отвечает эсер. – Я сам хотел напроситься в увольнительную, а тут как манна с небес… Ну, а если б сегодня не удалось вырваться в Ляоян, тол привезли бы на следующем рейсе.

Поскольку в «Париже» наши «фейсы» уже засветились, а Дядя Гиляй – чересчур колоритный персонаж, его к этой стадии операции не привлекают, а меня ведут в специальную комнату при жандармском участке, где лично сам штабс-ротмистр накладывает на моё лицо грим и нахлобучивает на голову парик.

Когда вижу своё новое «я» в зеркале, не могу не поаплодировать искусству гримёра господина Сухорукова. На меня смотрит одутловатое лицо чиновника средней руки и почтенного возраста.

– Да вам бы в театре работать! Цены бы вам не было!

– Ещё успеется. Вот выпрут в отставку, тогда и подумаю насчёт театра, – улыбается он.

Себя же он превращает в эдакого разбитного молодца-приказчика. Особенно ему удаётся прилизанная причёска и щедрая россыпь веснушек на лице.

– Хорош! Определённо хорош! – вертясь, как дамочка перед зеркалом в примерочной, провозглашает Сухоруков.

В «Париж» мы приходим заранее, по одному. Наводим справки насчёт свободных мест, получаем отрицательный ответ и в скорбном расположении духа перемещаемся в кабак при гостинице.

И пусть у входа висит табличка, что перед нами «ресторан», назвать это небогоугодное заведение таким термином язык не поворачивается. Кабак – он и есть кабак, даже если на вывеске написано другое.

Посетителей немного, свободных мест полно – занимай любое. По договорённости садимся за разные столики, но так, чтобы могли при необходимости перекинуться словом.

Делаем заказы.

Сегодня я успел только позавтракать, так что обед будет в самый раз, хотя цены тут, конечно, кусаются.

Ничего, штабс-ротмистр обещал всё оплатить