превращаются в лапы с мощными когтями, морда вытягивается в хищную звериную – полосатую рыже-чёрную с торчащими из пасти острыми клыками, одежда трещит по швам, нитки лопаются, а клочья ткани разлетаются во все стороны.

Перед нами бьёт себя хвостом по бокам и яростно рычит красавец-тигр. Капитан-оборотень? Странно, но мой амулет не подал на этот раз никакого знака… Сломался, что ли, или на оборотней не настроен?!

Всяких в ужасе смотрит на метаморфозу своего товарища по заговору, он только испуганно икает и пытается отползти подальше от чудовища.

Тигр коротко разворачивается в его сторону – короткий, но мощный удар лапой. И эсер валится на землю с разорванным в клочья когтями лицом, а тигр прыгает на нас с Сухоруковым, словно распрямляющаяся стальная пружина.

Время словно замедляется, становится тягучим и вязким.

Мы с Сухоруковым стреляем в летящее на нас чудовище. Из-за наших спин трещат выстрелы остальных жандармов и Гиляровского. Пули впиваются в тело оборотня, но единственное, что могут эти кусочки свинца и серебра, только несколько притормозить его полёт.

Последнее, что мы успеваем с жандармским ротмистром – порскнуть в разные стороны.

Тигр-оборотень пружинисто приземляется на все четыре лапы, готовый к новому прыжку, уши прижаты, шерсть вздыблена, клыки оскалены, жёлтые глаза сверкают адской яростью, полосатый хвост колотит зверя по бокам, словно гремит в барабан. Он водит мордой из стороны в сторону – на кого из нас прыгнуть или атаковать ударом лапы.

И, похоже, выбирает меня…

Ну, хренушки! Бездействовать не собираюсь. Выпускаю ему в морду последние две пули из нагана и швыряю в морду ставший бесполезным револьвер.

Тигр оборотень с утробным рыком мотает своей башкой. Приседает на задние лапы и… прыгает.

Всё, что у меня есть – трофейный вакидзаси, – так привык к нему, что таскаю повсюду с собой. Не раз уже выручал меня этот трофей из Страны восходящего солнца.

С шелестом клинок покидает ножны, обшитые кожей ската. Блеск клинка. Две смерти устремлены навстречу друг другу. Тигр-оборотень сбивает меня с ног, но заговорённая сталь входит в его плоть, рассекая шкуру, мышцы, жилы и артерии.

Лежу на спине, придавленный тяжеленной тушей, чьи острые желтоватые клыки замерли в паре сантиметров от моего горла. Смерть меняет тело оборотня. Оно стремительно теряет звериную форму и обличье.

Подбегают Гиляровский, Сухоруков и жандармы, стаскивают с меня обнаженного человека. Покойника… С развороченной моим коротким клинком утробой. Его кровь и сизые кишки на мне.

Ещё одна смерть, смотревшая мне в лицо.

Кого-то из особо впечатлительных жандармов неудержимо рвет. Он отбегает в сторону, зажимая руками рот, и сгибается в выворачивающем его кашле-спазме.

– Ну, вы, ротмистр, даёте… – Сухоруков протягивает мне руку, помогая подняться с земли.

Кряхтя встаю.

– Глядите, господа!.. – Гиляровский указывает на тело оборотня.

А оно продолжает меняться. Черты капитана-артиллериста оплывают, усыхают, скулы выдаются, широко раскрытые европейские глаза сужаются, прикрываясь типично азиатским разрезом глаз… Короткие с сильной проседью волосы, редкие усики, жилистое, без капли лишнего жира тренированное тело. Что же получается – дважды оборотень, не только в зверя может перекидываться, но и человеческие обличья менять?

– Вам когда-нибудь случалось такое видеть, Модест Викторович?

– Видеть не доводилось, а слышать пару раз доводилось. Вы что-то почувствовали, Николай Михалыч? Демона или что-то по части магически-спиритуалистического?

Отрицательно мотаю головой.

Жандарм смотрит на меня недоверчиво.

– Вы же охотник на демонов, если не ошибаюсь?

Развожу руками.

– Амулет не подал мне никакого знака. Значит, магии здесь не было. Но что же это было, чёрт возьми?

– Господа, – вновь обращает на себя наше внимание Владимир Алексеевич, – может быть, вы обратили внимание, но перед тем, как обернуться тигром, этот… к-хм… господин что-то проглотил.

Сухоруков подбирается, как кот перед прыжком на добычу. Поворачивается к своим подчинённым.

– Всё здесь обыскать и обшарить. До последнего сантиметра!

– Так, а что искать, вашбродь?

– А чёрт его знает, ребята. Всё необычное.

Мы с Гиляровским присоединяемся к поискам. Рассматриваем землю, траву сантиметр за сантиметром. Приближаемся к трупу Всяких.

И тут в траве блестит что-то серебристое.

Опускаюсь на колени – спина после всех сегодняшних приключений гнётся с трудом – вот оно! Круглый продолговатый жестяной цилиндр с металлической завинчивающейся крышечкой.

– Мы не это ищем, ротмистр?

Сухоруков тут же быстро подходит ко мне, поднимает цилиндр двумя пальцами, внимательно рассматривает. У него из-за плеча с любопытством сопит Гиляровский.

– Похоже на то… – Жандарм развинчивает цилиндр, заглядывает внутрь. Внутри две одинаковые таблетки. Чуть розоватые.

Где-то я уже видел такой цилиндрик. Но где?..

Есть! В штабе Куропаткина, перед тем как японцы начали наступление под Лаояном, когда предатель Вержбицкий обернулся таким же тигром-убийцей. И ведь тогда тоже амулет промолчал, не подал сигнала о магии.

– Думаю, стоит поставить в известность полковника Николова, – предлагаю я, закончив краткий рассказ об обстоятельствах двух своих предыдущих встреч с тигром-оборотнем, правда, в тех двух случаях тигром оказывался предатель Вержбицкий, а тут – совершенно другой человек.

– Вы правы, Николай Михалыч, – Сухоруков прячет цилиндр в карман, предварительно завернув в носовой платок, сохранивший относительную чистоту.

– Но сперва надо как-то привести себя в божеский вид.

– И тут не могу с вами не согласиться, – киваю я.

Жандарм отдает подчинённым короткие распоряжения. А затем мы втроем (куда уж без Владимира Алексеевича, короля репортажа?) выдвигаемся в местное банное заведение (лучшее, по словам Сухорукова) Дэн Бай-пина.

По дороге успеваю послать через одного из относительно чистых жандармов весточку Скоропадскому об окончании операции и печальной участи вольноопределяющегося Всяких.

Таких грязных лаоваев[30] в этом китайском помывочном заведении еще не видели. Мы заплатили какую-то мелочовку, благо Сухоруков спонсировал наше восстановление чистоты из каких-то своих особых, возможно, секретных, жандармских фондов.

Улыбающаяся китаянка (была бы вполне миловидной, если бы с неё смыли ту тонну румян и белил, которыми она была размалёвана по местной моде того времени) с церемонными поклонами выдала нам ключики от шкафчиков для ценных вещей и одежды и провела в следующее помещение мужского отделения.

Здесь мы сдали пожилому китайцу нашу пропитавшуюся грязью обувь и одежду.

– Постирать, высушить и выгладить! – строго напутствовал на ломаном китайском Сухоруков.

– Виссе бутет сиделано, господина… В луцсем виде, не изволите сомневатеся.

Китаец дважды хлопает в ладоши, в раздевалку тут же просачиваются двое расторопных мальцов, которые в шесть рук вместе с гардеробщиком помогают нам раздеться и выдают взамен небольшие квадратные полотенчики. И так же с поклонами провожают нас, собственно, в помывочное отделение. От местных харчевен оно отличается только тем, что вместо столов с яствами – большие бочки-ванны с водой разной