за счёт своего управления.

Появляется Всяких.

Мы хорошо с ним поработали. Он не выглядит запуганным, ведёт себя вполне естественно, словно и не было ареста и последующих разговоров.

Половой с перекинутым через руку полотенцем столбиком встаёт возле него, внимательно выслушивает и убегает на кухню.

Сам же вольноопределяющийся достаёт портсигар, выбивает из него папиросу и начинает курить. Рядом лежит свежая газета.

Кухня в ресторации на китайский манер неторопливая, блюда готовятся целую вечность.

Сухоруков плещет себе в стопочку водки из графинчика, залпом опрокидывает без всякой закуси.

Я же прихлёбываю морс, разведённый до состояния колодезной водицы.

И мне с моего места, и жандарму хорошо видна спина Всяких.

Вольноопределяющийся закуривает уже третью папиросу.

Голову начинают посещать разные тревожные мысли. А что, если тот, кого мы ждём, сегодня не придёт. Ну мало ли – заболел, по делам уехал… Всякое в жизни бывает. Ну не сидит же он как привязанный и не ждёт каждую секунду заветной весточки.

В ресторацию входит новый посетитель: немолодой мужчина в чёрной форменной тужурке инженера путей сообщения.

Сначала замирает, осматриваясь, потом решительно подходит ко Всяких.

Жандарм заметно напрягается.

– Прикурить не найдётся? – доносится голос инженера.

Прикурив от зажигалки вольноопределяющегося, железнодорожник уходит в глубь ресторации и остаётся там.

Ложная тревога, понимаю я и едва не «зеваю» следующего гостя заведения. На сей раз это офицер – капитан-артиллерист.

Тоже отнюдь не молод, около сорока, острая бородка клинышком, монокль, крючковатый нос.

Наш клиент или опять мимо?

Капитан обводит зал внимательным взглядом, а затем оказывается возле вольноопределяющегося. Что-то говорит, причём словно себе под нос, я не могу различить слова, только отдельные звуки.

Всяких отвечает, капитан удовлетворительно склоняет подбородок и присаживается к нему.

Завязывается беседа, и снова – ничего не разобрать.

Бросаю взгляд на жандарма, тот успокаивающе отрывает пятерню от стола.

– Не переживайте, Николай Михалыч. Я умею читать по губам.

– Слава богу.

– И специальным курсам, – улыбается Сухоруков.

– Это он?

– Да. Спросил про выставку в Петербурге.

– Будем брать?

– Рано. Надо понять, что он собирается взорвать. К тому же могут быть и другие сообщники.

Постепенно начинают приносить заказанные блюда. Ем быстро, почти не прожёвывая пищу. Во-первых, невкусно, во-вторых, в любой момент придётся сорваться – а я голодный. И неизвестно, когда ещё удастся перекусить и чем.

– Капитан велел Всяких идти вместе с ним, – сообщает жандарм.

– Прямо сейчас?

– Можете кушать спокойно. Только после того, как пообедают.

– Хоть что-то хорошее…

У входа в «Париж» прячутся ещё двое переодетых жандармов и Дядя Гиляй, так что вряд ли упустим эту парочку. Но на всякий случай Сухоруков выходит чуть пораньше, а я расплачиваюсь и покидаю ресторацию через минуту, после того, как эсер и артиллерист исчезают в дверном проёме.

Почти сразу сбоку подруливает один из жандармов Сухорукова.

– Велено идти туда, – показывает взглядом направление он.

– Спасибо, братец.

Аккуратно ведём парочку террористов, и постепенно становится ясным их маршрут.

– Склады боеприпасов, – сквозь зубы выдыхает Дядя Гиляй.

Теперь он снова составляет мне компанию в слежке.

– Сволочи! – рычу сквозь зубы я.

Если склады взлетят на воздух, ущерб для армии будет колоссальным. И сейчас-то наша артиллерия экономит снаряды, а в случае уничтожения запасов вообще наступит снарядный голод, а это почти конец.

Японцы легко сомнут нас.

– А ведь вы буквально вчера сочувствовали господам революционерам, – замечаю я.

Дядя Гиляй мрачнеет.

– Эти люди не ведают, что творят.

– Наоборот! Очень даже хорошо ведают.

– Но не все же из них желают нам поражения?

Пожимаю плечами. Все… Не все… Любой из тех, кто сейчас ставит палки в колёса русской армии, достоин только верёвки.

Казалось бы – легко к складам не попасть, там всегда стоит охрана, часовые… Вот только двое солдат возле караульной будки вместо того, чтобы остановить капитана и вольноопределяющегося, козыряют и спокойно пропускают, после того как артиллерист показывает им какие-то бумаги.

Вряд ли это предательство… Скорее всего, враг заранее подготовился, раздобыл или состряпал нужные документы.

Сейчас узнаем.

Жандармы налетают на часовых, быстро обезоруживают, когда капитан-артиллерист и Всяких пропадают из виду.

Сухоруков проводит экспресс-допрос, в результате которого выясняется: капитан – отвечает за хранение артиллерийских снарядов. Солдаты прекрасно его знают.

А на спутника тоже есть пропуск. Его-то и показывал капитан.

Подбираемся к складам поближе, прячась в одной из канав. После дождей воды в ней по колено, как и грязи. Теперь мы смахиваем на золотарей, да и пахнем примерно так же.

Разумеется, взлетать на воздух вместе с боеприпасами капитан не собирается, поэтому видим, как, заминировав одно из помещений, он вместе с вольноопределяющимся тянет длинный бикфордов шнур.

Затем достаёт спичечный коробок.

– Сейчас начнётся потеха, – хмыкает Сухоруков.

Шнур горит, капитан и Всяких бегут в соседнюю канаву и… с разбегу плюхаются туда.

Секунд через пятнадцать сначала поднимается недоумённая голова артиллериста, а чуть погодя выныривает вольноопределяющийся.

– Какого хрена?! – ругается офицер. – Склад уже должен был взорваться!

– Николай Михалыч, – обращается в мою сторону Сухоруков.

– Да, штабс-ротмистр.

– Давайте прогуляемся до тех господ и сообщим, что взрыва не будет.

– С большим удовольствием, – киваю я и беру в руки револьвер.

Поскольку никогда не знаешь, как обернётся дело, в барабане его всегда сидит парочка серебряных пуль.

Глава 23

Артиллерист крепко держит Всяких за грудки и трясёт его, куда там твоей груше в осеннем саду. Голова эсера болтается, словно у китайского болванчика.

– Почему нет взрыва, щенок! – Капитан-артиллерист визжит так, что кажется сейчас перейдет на ультразвук.

– Гос-спода! – командный голос Сухорукова заставляет капитана-артиллериста отвлечься от вольноопределяющегося эсера и обратить внимание на нас. – Пат-трудитесь поднять руки! Вы арестованы.

Мы с Сухоруковым держим заговорщиков на мушках наших револьверов. Не будь ситуация столь трагична, её можно было бы назвать потешной – четыре человека, измазанные грязью с ног до головы, стоят друг напротив друга, сверкая глазами от ярости и ненависти.

У нас за спинами целятся в террористов жандармы Сухорукова и Дядя Гиляй.

– Провокатор! Предатель! – шипит капитан, брызгая слюной.

– Руки, господа, руки вверх немедля! – Навожу револьвер на лоб капитана артиллериста.

– Извольте! – кричит он мне в ярости.

Артиллерист отталкивает от себя вольноопределяющегося, медленно поднимает руки… короткое движение пальцами, он вкидывает в рот горошину таблетки, коротко дергается кадык, проталкивая таблетку в глубь горла.

Вот зараза! Он что, отравиться вздумал?

– Модест Викторыч, а капитан-то, похоже, решил живым нам в руки не даваться!

Поздно. Тело артиллериста скручивает в немыслимой судороге. Изо рта вырывается немыслимый не то крик, не то рык, не то вой. Тело и внешность претерпевают быстрые и удивительные метаморфозы: руки и ноги