даже дальнобойным оружием по ним не ударить — оно, как и техника, буквально ломалось в руках.

— В ногах правды нет, — сообщил Порох, садясь прямо на землю. — Садись.

— А где вообще эта правда есть сейчас? — спросил я, тоже присаживаясь.

Порох протянул мне пачку сигарет, и я только сейчас понял, что не курил уже… не помню сколько. Решив, что умру скорее от лишнего отверстия в груди, чем от табака, закурил, ничего не почувствовав.

— Мы всё сделали правильно, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Лёх, — он говорил спокойно, не пытаясь меня в чём-то убедить. — Мы сделали всё правильно. Понимаешь? Не хорошо, я не могу назвать это, — он махнул рукой в сторону бойни, — идеальным. Но правильно. Ты вытащил тридцать миллиардов жизней, Лёх. Ты привёл нас сюда, потому что мы можем драться. И мы дерёмся. До сих пор, а! С таким-то врагом, да о нас песню напишут.

— Если будет кому её писать, — криво ухмыльнулся я.

— Ой, та, — он отмахнулся. — Наши и напишут. В Поселениях.

Я не ответил, думая о самом худшем варианте.

— Ты думаешь, что виноват в том, что мы умираем? — продолжил Порох.

— Я привёл их сюда, Жек.

— Они пришли сами, — сказал он. — Ты помнишь, что было, когда ты объявил? Ни одного не пришлось заставлять. Ни одного. Некоторые дрались за место в первых рядах. Реально дрались, я ж безопасник, знаю, о чём говорю.

Я помнил. И всё равно это не помогало.

Порох встал, отряхнул руки о штаны, размялся, хотя этот жест был лишним у мифрилового ранга, — тело всегда было в идеальном состоянии, — посмотрел на горизонт.

— Жаль, Макс не увидел, как далеко мы зашли, дружище, — сказал он.

Мне не было что ответить, но этот разговор… немного помог привести мысли в порядок. Я продолжил сражение.

Первые перестали атаковать в полную силу — просто выдавливали нас из занятых позиций, не давали закрепиться и не позволяли восстанавливать ресурсы. Методичное, выверенное унижение, показывающее наше место в их иерархии. Мы всего лишь эксперимент, в конце концов, пусть и вышедший из-под контроля, как нам могло показаться изначально.

Подобное доходило до абсурда, и они даже начали позволять нам эвакуировать недобитых. Выборочно. То есть только от них зависело, выживем мы или нет. У нас отняли даже возможность противостоять. Насмешка какая-то!

Сказать, что это негативно влияло на моральное состояние моих бойцов, — ничего не сказать. Нам даже умереть не дают красиво.

Первые прекрасно знали, чего они добились подобными действиями. Они начали ломать нас изнутри.

В нашем маленьком кусочке фиолетового леса начались споры.

Это было неизбежно, и я понимал, что это может убить нас раньше времени. Тем не менее каждый из нас не мог удержаться от раздражения, узнавая об очередном случае, когда нас пощадили. Остатки Легиона, находящиеся под постоянным давлением, без видимого результата или даже конечной цели на горизонте, без понимания, когда это кончится, начали искать виноватого. Это даже не слабость, скорее что-то на уровне инстинктов, когда психика пытается сохранить то, что от неё осталось.

Дошло и до командирского состава, где начались споры о дальнейшей тактике. Я придерживался одной единственной позиции: убить как можно больше Первых, и в целом Легион поддерживал меня. Вот только, дьявол, как говорится, кроется в деталях. Спорили по поводу того, как именно это сделать.

— Мы можем попробовать прорваться к городу, — предложил Киотан. — Первые всё равно держат нас здесь намеренно. Как только мы выйдем к их городу, они будут вынуждены сражаться по-настоящему. Если они допустят хоть одну ошибку…

— Они убьют нас всех прежде, чем мы доберёмся до края леса, — парировал Эррос, смотря на карту. — Его край и так уже уменьшился, и мы не смогли выйти в прошлый раз. Я уверен, что они перестроили оборону.

— Мы не знали точного рельефа, — попытался было возразить Киотан, но я поднял руку, призывая всех к молчанию.

— Друзья, — сказал я. — Прекратите, прошу вас. Помните, ради чего мы здесь. Каждый убитый нами Первый повышает шанс выживания наших родных. Ошибкой будет лишь то, что мы делаем сейчас.

— И что же это, Ной? — спросил Киотан.

— То, что вы сидите здесь и обсуждаете какой-то собачий бред вместо того, чтобы вернуться в бой и продать свои жизни подороже! Всем встать!

Последнее я выкрикнул, и нехотя они послушались, поднялись и прошли на выход. Я не помню, в какой раз уже мне приходилось самому выходить из сражения и возвращаться сюда, чтобы пинать их, заставлять продолжать это самоубийство, но иного выхода я попросту не видел. Если спор станет серьёзным или они потеряют меня в бою, то нам уже ничего не поможет. Перебьём себя сами, а Первые будут просто на это смотреть.

Мы всё равно умрём здесь. Я повторял это раз за разом у себя в голове, но ни разу так и не сказал этого прямо.

Постепенно наши мясные проекции, по ошибке названные телами, адаптировались к ауре Омни-Терры и повышенной гравитации. Мы чувствовали себя всё увереннее, пробуя различные тактики и постепенно сокращая количество жертв с нашей стороны.

Однажды ночью, когда бой затих до уровня редких стычек на периметре и мои энергетические ресурсы были истощены, я забрался на одно из уцелевших деревьев и просто сидел там, на высоте, где крона раскрывалась чёрно-фиолетовым зонтом над всем, что осталось от поля боя внизу.

Много чести этим «Первым», «Праймам» и так далее. Внизу лежит свалка из их тел и, к сожалению, наших бойцов. Но сама эта картина… сколько они прожили, сколько знаний накопили и что в итоге? Вся эта усиленная Системой, величественная раса, называющая себя Первыми, с огромнейшей историей за плечами сейчас валяется в грязи точно так же, как лежали в средние века люди, сражающиеся за феодальные интересы мелких княжеств.

Хотя кто мы по меркам Системы? Подумаешь, пара тысяч воинов собралась здесь и сейчас. Она признаёт разве что Первых, но и те ей лишь мешают. Я не понимаю, насколько Серая Пустота огромна на самом деле и что находится где-то там, за её пределами, и не хочу этого знать.

Но мне всё же нужно было подумать.

Я уже давно перестал считать убитых Первых. Число было большим, и ни мне, ни кому другому