развернулся и по горячей пыльной дороге пошел прямиком к лесу. Ярик отправился за ним.

Лес обступил разом, словно живая зеленая стена – заскрипел за плечом и под ногами, дунул в лицо раскаленным воздухом так, что захотелось зажмуриться, зазвенел в низинах мелким комарьем. Звуки разрослись, перехватили дыхание и тут же пропали, словно бы впитались в самого Ярика и остались едва уловимым шепотом трав. Далекий стрекот кузнечиков, хлесткие удары ветвей и утопающие в мягкости шаги – Ярику казалось, что он оглох, мир вокруг него притупился и смазался, стал чужим, незнакомым. Никакого гула машин или эха телевизоров из приоткрытых окон, никаких детских голосов с площадки или поломанных лавочек, ничего. Лес говорил с Василием, но не как будто намеренно избегал Ярика даже взглядом. Чувствовал в нём чужака.

Василий не мешкал – шел широко и свободно, не глядя под ноги: то цеплял ладонью мелкие горячие камешки с одной ему заметной тропинки, то отводил от лица колючую плеть, то чирикал и посвистывал. Ярик старался идти за ним след в след, но получалось плохо: хрустели сухие сучья под ногами, корни выпрыгивали из-под земли и таились неразличимыми под травой, полосы горячего солнца чередовались с расчесанными укусами на руках – лес будто пытался вытолкнуть, исторгнуть из себя незнакомца. Снова захотелось бежать, а казалось бы – тишь да гладь, божья благодать, бабочки порхают по головкам цветов, зелёные ящерки мелькают под кустами, с грохотом срываются с насиженного места птицы – куропатки, что ли, вот бы их на шашлык…

Ярику нечем было дышать.

– Давненько на природе не бывал, а? – даже спиной Василий чувствовал лучше, чем Ярик замечал глазами.

– Вообще никогда. Городской.

– Вижу. Лес не любит, когда к нему, как к диковинке. Доверься, полегчает.

Ярик промолчал. Он едва поспевал за Василием, который, казалось, с такой проворностью мог бежать разве что за бутылкой. Ярик успокаивал себя – наверняка с детства живет здесь, каждую кочку, каждую зарубку на стволе знает, с чего бы Ярику быть лучше здесь, в его естественной среде обитания…

Все равно паршиво. Последние годы Ярик только и делал, что грыз себя – лежал невыносимо долгими ночами без сна, неслышно пыхтя то душным июльским, то промерзшим январским (никакие батареи и обогреватели не спасали) воздухом; считал галдящих прохожих и ревущие «тазики», разглядывал причудливо переплетенные тени от мечущихся голых ветвей, а сна не было. Он переворачивался с боку на бок, взбивал подушку, считал то баранов, то коров, мучительно вспыхивали алым часы, до будильника оставалось все меньше и меньше времени, Ярик злился. Он приказывал себе отключиться, проваливаться в сон, отдохнешь – и будет легче, но облегчение потерялось где-то по дороге к его дому. Только под утро Ярик забывался чутким, тревожным сном, вскидывался от каждого скрипа, от похрапывания брата или материнских суетливых шажков, которые азбукой морзе выстукивали ровно такую же бессонницу… Весь день потом трещала голова. Ярик не мог найти себе места в этой жизни.

Он долго готовился к поступлению на юридический, кое-как вскарабкался в таблице на последнюю бюджетную строчку, проучился два семестра и забрал документы, решил – не его. Поработал в салоне сотовой связи, потом автомехаником, консультантом в отделе бытовой техники, ушёл в запой и снова решил восстанавливаться в институте. Родители сначала отговаривали его, потом хмуро молчали, потом и вовсе смирились, просто подкидывали денег до зарплаты. Ярик снова взялся за учебу, и мигом новой волной накатило осознание бессмысленности. Ни опыта, ни перспектив – кого-то в суд обещали пристроить родственники, кто-то уже занимался частной адвокатской практикой, не успев сдать первого зачета, а Ярик прогуливал. Искал себе дело по душе, пробовал сноуборд, плавание на сапе, выжигал подарочные фигурные доски для авито, но и тут было глухо, серо, буднично – будто плывешь в безвкусном липком клейстере, задыхаешься, а выбраться никак, руки прирастают к телу, глаза всё меньше и меньше хотят вглядываться в мир. Ярик расстался с девушкой – встречаться они начали в старших классах, сказочная школьная любовь, умиляющиеся учительницы платками вытирают накрашенные глаза. Медалистка и умница, Дарья без конца зубрила пособия и училась наращивать ресницы, чтобы самой снимать квартиру и помогать старикам. От её идеальности, от сочувственного, подбадривающего взгляда у Ярика в животе поселялась слабая, непереносимая тошнота. Съедать, вырваться, не видеть чужой человечности, чужой доброты.

Он бесконечно от себя устал: устал от пыльной летней улицы и запаха пота из распахнутых створок автобуса, от переполненных смехом и выкриками аудиторий, от длящихся в целую жизнь ночей, когда Ярик будто бы присаживался над самим собой, лежащим в кровати, заглядывал в бледный овал лица и не видел ровным счетом ни-че-го…

И сколько бы он ни пытался стать нормальным человеком, сколько бы ни планировал вернуть свою Дашку и купить ей маленькое, тонкое, но обязательно с камешком помолвочное кольцо, сколько бы ни заставлял себя воображать о юридической практике, пустота лишь росла. И сейчас, глядя в острые лопатки Василию, который то срывал ярко-желтый пахучий цветок и втирал его себе прямо в ноздри, то улыбался солнечному свету и обходил ползущих по тропке жуков-пауков, тупая, будто бы обезболенная злость Ярика только росла. Пьющий мужик, что загибается в глухой деревне, сейчас улыбался солнышку и травкам, а он, Ярик, надежда и ум семьи, семенил за ним следом, потерянный, в поисках бабки своей незнакомой…

Издали Ярика позвал женский голос, почти криком позвал. Певучий, льющийся сплошным горьким «а-а-а», он разбил лесной шепот и запутался в прогретой листве. Ярик сбился с шага, остановился и прислушался, словно испуганный суслик.

Довольный Василий оглянулся на него:

– Слышишь? Зовет. Недалече где-то.

– Кто зовет? – у Ярика пересохло во рту.

– Кто-кто, бабка твоя. О, малина! Смотри, крупняк какой. Давай пожуем.

И, перегнувшись почти пополам, потянул на себя ягоду с мелкого колючего куста. Ярик взглянул на Василия, как на идиота.

– Девчонки, наверно, тоже по ягоды пошли, – сказал он, чтобы и самому вмешаться в лесную молчаливую неприступность, разогнать холодок, что побежал по рукам. Лето, редкие осинки и высокие белоствольные березы, колокольчики какие-то крупные под ногами, лопухи неведомые, обычный такой лес, скажут – представь себе опушку, такой перед глазами и нарисуешь, но крик этот, горестная песнь до сих пор у Ярика в ушах звенела.

– Девчонки, девчонки, только староваты девчонки твои, – покивал Василий, косясь весело и беззлобно. – Ты кушай, сладкая. Под водочку лучше любого грибочка солененького заходит.

– Проверять голос не пойдем? – Ярик, как околдованный, смотрел в прореху между стволами и мелкой кашицей листвы.