class="p1">– Найдем, ты не боись. Торопиться некуда, сама покажется. Меня слушай, и найдем.

И Ярик сдался, и послушался – решил, что если он не наестся этой дикой лесной малины, то бабушку ни за что не отыщет. Тем более что пения больше не было слышно, только нервное птичье щелканье над головой. Слепящее солнце стирало страх, вмешивалось в невесёлые Яриковы мысли. Ягоды быстро окрасили пальцы соком.

Василий молчал, только сопел и будто прислушивался, подставляя под звуки правое ухо. Рассказал мимоходом, что в левом много лет назад лопнула перепонка – это он на заводе неудачно в чужой цех сунулся, глупый был, молодой, а лечить не стал, вот и остался тугоухим; что жена его давно уехала в город, за жизнью, но разводиться официально не спешила, так что человек он женатый, все чин-чином, и дочка Аленка, была. Вообще-то сам он жену из города привез, и она полжизни тут протянула, но не выдержала, сбежала в конце концов. Обычная такая судьба нашлась у Василия: родился-учился-работал. Сколько таких василиев в одной только этой деревне, как под копирку. Бывший комбайнёр, теперь, как сам говорил, пенсионер-алкоголик. До пенсии нормальной, правда, не доработал, колхоз развалился, Василий на чужой технике вспахивал огороды, а потом и это дело бросил. Жил Василий теперь один, много ему не надо.

Ярику хотелось шикнуть на него, болтливого и вечно улыбчивого, о каком бы горе или какой трудности не говорил; вдруг снова послышится в лесу та песнь, но отчего-то перехватывало язык малиновой сладостью, и злость отступала. Как на него такого злиться, самому противно… Монотонный бубнеж Василия сливался с природными шорохами, писком и треском, словно был частью леса.

Ярик кивал, углубляясь все дальше и дальше в редкий лесок, рвал малину двумя руками и совал горстями в рот, вслушивался в бормотание, далекое, затихающее, словно телевизор на кухне работает, а тебе и некогда прислушиваться, и в то же время вязнет чужое неразборчивое слово в ушах…

Лес кружил Ярику голову. От духоты на лбу и над верхней губой капельками выступила влага, захотелось пить. Василий вынырнул из-под руки, светлый и мягкий лицом, сунул флягу:

– Родниковая, не морщь носа. Платком вытер горлышко.

Ярик сонно кивнул и выпил. Стало чуть легче.

Лес пел, звал его, тянул. Вспоминалось детство – ничего определенного пока, так, картинки, всполохи. Под худым калиновым кустом лежала красная корзинка с выпуклыми, будто плетеными, пластиковыми боками.

В такую бабушка собирала на огороде вишню, с ней же ходила в лес по грибы. Ярик моргнул раз, другой, вытер пот с бровей – корзинка оказалась целлофановым пакетом.

– Туристы, – успокоил Василий вкрадчиво, тихо, – мусора не оберешься.

Ярик снова кивнул и потянулся за малиной. Корзинка, превратившаяся в пакет, ничуть его не испугала – значит, так и должно быть.

Наелись малины, присели в теньке, вытянули ноги. Василий достал из кармана очередной замызганный платок, промокнул колючие впалые щеки и прищурился на солнышке. От Василия туманом наползало спокойствие – нерушимое и самую малость тоскливое, так давно потерянное Яриком. Тот и сам будто впервые всматривался в лес: трава под ладонью показалась теплой и гладкой, дерево крепко подставляло Ярику свою спину, шелест убаюкивал.

– Проняло? – подал голос Василий.

Ярик кивнул в третий раз и прикрыл глаза.

До позднего вечера плутали по одним Василию знакомым тропам, Ярик давно потерял все ориентиры, не знал, в какой стороне осталась деревня, и доверял теперь только чужому нюху. Василий снова завел разговор о долгой своей жизни, о матери, которую похоронили под яблоней в саду, а потом пришлось ругаться «с властью», не дело, мол, в огороде бабулек оставлять; что пить начал уже под старость, от скуки, а надо будет – бросит, да кому надо-то бросать, ему, Василию? Ему и так хорошо, работать днем на грядках не мешает, а выпьешь вечером, на закате, глоточек – и спится легко. О сбежавшей жене он говорил с нежностью и совсем без боли, хотел на будущий год взять курочек и ездить в город, яйца продавать. Ярику разговоры Василия казались ещё одной колыбельной, валерианой душистой – они не требовали внимания, не просили ответов, они были дыханием, самой жизнью. Одинокому Василию будто бы и не нужны были от Ярика или его виноватой матери деньги, он хотел поговорить. Он был счастлив и самим летом, и поляной в тени, светлой и просторной, без комарья, и неспешной их беседой без единого звука от Ярика.

Он был самим этим лесом, и Ярик не понимал, как мог на него злиться, или кривить лицо от перегара, или отворачиваться от красного пропитого лица.

Заночевать решили неподалеку от малинника, как только солнце сползло за кроны деревьев, а небо смыло синеву: пришли не тучи, но бледно-молочная пленка, серость. Василий натащил дров, наломал сучьев с поваленных деревьев и сгреб палую листву для растопки, даже выкорчевал из земли несколько валунов и обложил будущее костровище. Ярик нашел в рюкзаке спички, пакет вымытых и насухо вытертых яблок, предложил Василию, и тот обрадовался яблокам так, как сам Ярик не обрадовался бы и долгожданному спокойствию. Затеплился щелчками огонь, лизнул сухие ветки. Василий расстелил неподалеку свою штормовку, прилег на нее, нашел в кармане спортивных брюк банку тушенки и вскрыл складным ножичком, что болтался на связке ключей.

– Вот ненавижу говядину, – поделился он, слизывая желтоватый жир с ножа, – но на природе ничего вкуснючей нет. Налетай.

Разогрели, поужинали. Ярик смотрел на огонь и чувствовал, как опадает вокруг волной летняя жара, как стрекот и ветер становятся мощнее, раскатистей, как подступает ночной ветер, а в полутьме будто бы распахиваются чьи-то глаза. Странное дело, но ему совсем не было страшно – обступали тени, черный и проваливающийся в ночь осинник, но горел костер, лежал, закинув руку за голову, Василий, ждала где-то Ярикова бабушка, и хотелось прилечь, закрыть глаза, а потом проснуться и увидеть над собой одни лишь звезды…

Ночной лес, страшный, незнакомый, с чьими-то пронзительными воплями и будто бы тяжёлыми шагами между поваленных деревьев, казался Ярику уютным. От тушенки тепло потяжелело в животе, Василий завел очередной рассказ, сунул под нос Ярику ветку душистого чабреца, и Ярику в мгновение стало так хорошо, так сладко и так почти что легко, что захотелось по-детски расплакаться.

Пела вдалеке его давно ушедшая бабушка Яся.

До самой ночи Ярик не мог вспомнить, как приезжал к ней совсем мелким пацаном, как бежал за отцовской машиной по пыльной ухабистой дороге и плакал, а бабушка брала Ярика на колени, раскачивала,