заканчивался. Как оказывается, не навсегда – теперь он жил внутри самого Ярика.

Непонятно было, как это вообще могло зарасти другой памятью.

Яся пела, и Ярику хотелось, чтобы ей как и раньше подыгрывал баян. Василий, ничуть не смущаясь загробного голоса, хмыкал:

– Ишь, надрывается. Веселая бабулька.

– А если не найдем?

– Вернемся, подождем, в баню сходим – сосед зовет каждый вечер, я ему мать-старуху нашел, только-только она, прости, господи, как живая совсем… А потом мы с тобой еще сходим. Близко она, слышно же.

– А почему я тоже ее слышу? Это ведь твой дар, да?

Василий весь перекосился, от макушки и до пяток, пару раз дернулась его небритая щека:

– Уж дар так дар, ну-ну… Слушаю я просто, вот и весь этот «дар», – он снова дёрнулся от одного лишь слова. – Ты, видимо, бабку свою слушать хочешь.

– А другие чего, не хотят? Стариков своих, пропавших?

Василий сбился с шага. Поляна с выгоревшими рыже-желтыми травами, слепни в стоячем воздухе, выжигающее солнце. И венцом всему – горбатый нескладный мужик, длиннющий, словно оживший осиновый кол. Голова Василия ушла в плечи, не желая ничего слушать.

– Пойдем лучше. Чужая душа, знаешь же?..

Они снова шли, блуждали по прозрачному лесу. Ярик подтягивал лямки на рюкзаке: достал зачем-то компас, покрутил им в разные стороны – попробовал вспомнить онлайн-обучение, как ориентироваться по разным приметам в лесу, так и не вспомнил, сунул компас обратно. Никакой тактики у них не было. Василий снова вернулся к волонтёрам в оранжевых жилетах, как они прочесывают квадраты, какие у них мощные фонари и крепкие берцы, как «лисы» планомерно и методично обходят опушки и заглядывают в каждую расщелину, и что у него, Василия, в отличие от них поиск свой, особенный.

Ярик быстро понял его тактику. Она заключалась в том, что никакой тактики не было – Василий шептался с берёзовыми почками, запрокидывал голову и долго смотрел, как тягуче-медленно плывут облака, кружил по одной и той же тропинке, разве что прислушивался чаще обычного грибника – и все на этом. Они петляли так долго, что от жары у Ярика поплыло перед глазами. Он уже не верил, что бабушка найдется – все-таки его доверчивую мать в очередной раз обманули, Василий погоняет Ярика по бережкам и пролескам, а потом скажет «где-то в другом месте твоя бабка померла», и пойдет на заработанные деньги покупать водку или самогон, чего у них тут в цене, в деревнях этих.

От мыслей замутило ещё сильнее. Ярик вслед за Василием жевал какие-то водянистые ягоды и споласкивал лицо в лужах, прислушивался, как клекотом Василий зовет его бабушку, словно Ясю можно было приманить на звук, но все вокруг размывалось, таяло. Вчерашняя хрупкая уверенность, то душевное спокойствие, за которое Ярик уцепился двумя руками во время ночного привала, растворялось, как ледяная пленка на сентябрьской луже. Выбраться бы отсюда, поймать попутку до вокзала и…

Ясенька запела, позвала – совсем, казалось, рядом. Ярик встрепенулся.

Подумалось на секунду, что и провожатый этот странный, и Яся, что костями теперь лежала где-нибудь под калиновым кустом, и лес этот, и беспощадное солнце, от которого невозможно было глубоко вдохнуть даже в тени и которое не спасало от кусачих мошек – все это ненастоящее. Что и Василий давно умер, сгинул где-то в живописном лесу, и, быть может, сам Ярик погиб и теперь движется вместо тоннеля из света по этим кочкам, огибает осины и зудящие муравейники, на встречу с Ясей, потому что…

– Стоим, – Василий застыл, а Ярик по инерции пробежал еще на пару шагов и только тогда встал, ощущая вновь вспыхнувшие жаром уши. Пение бабушки, подстегиваемое далеким звуком баяна, который наверняка грохотал лишь в перегретой Яриковой голове, вилось высоко над кронами. Ярик поднял лицо – вдруг Яся там, скачет по макушкам, улыбается, тянет к нему руки.

– Я больше не могу, – одними губами и как мог искренне сказал Ярик, а потом повалился в траву. Василий не шелохнулся.

Плыло над головой высокое ясное небо, даже облака стерлись. Хрустел под затылком сухой хворост, звала Яся, и Ярик физически чувствовал, что сходит с ума – таскаться по лесу в поисках Ясиных костей, ходить след в след за алкашом каким-то местным, как только в голову пришло. Мозоли на ногах открылись, засочились влажной сукровицей – Ярик чувствовал, как липнут к стелькам носки. Горячее дыхание вырывалось из груди с хрипом. Пришла старая, будто бы запоздалая мысль о собственной бесполезности, мелькнула хвостом и удрала, Ярик даже рассмотреть ее не успел.

Василий все еще молчал. Слушал.

«Найдет», – с удивлением и твёрдостью вдруг подумал Ярик и сам не понял, как встал на ноги. Мыслями он остался там, в сухой и острой траве, обессиленный, не верящий ни во что и ни в кого, но Василий сорвался с места, и Ярик побежал за ним, морщась от боли и подволакивая себя самого, протаскивая между ветками.

Василий вырвался вперед – сначала Ярик еще видел его мелькающую спину, а потом лес сомкнулся, посмурнел, и Ярик остался в одиночестве. Нахлынуло раскаянием – Яся, баян, черные резиновые шланги, вечерний чай с водяной мятой, которую нарвали мимоходом, у очередного едва журчащего ручья; лилии, которые Яся никогда не срывала и не ставила в глиняные горшки.

– Яся! – крикнул Ярик, будто позабыв, что он здесь с Василием. – Я совсем потерялся, Яся…

Она хихикнула из-за березы, что стояла к Ярику лицом. Он заглянул за дерево – пусто. Сильный запах перегара, крепких сигарет – разве ж она курила?.. Снова смешок за плечом. Ярик обернулся – мелькнула тень, бледная какая-то, пустая, дымчатая. Пошел за ней. По щекам текли слезы.

– И что мне теперь делать? – бормотал Ярик, головой понимая, что творится нечто странное. Болью пульсировали глаза, всё вокруг от слез смазывалось, то зарастая мрачно-зелеными елями, то блестя вдалеке серебристой несуществующей водой. Губы ссохлись, схватились коркой, но слова пробивались и сквозь нее:

– Я же не знаю… сам не вижу, куда… как я тебя…

Присел на сухую, рассыпающуюся землей кочку, обхватил себя руками. Захотелось, до боли в костях захотелось вернуться туда – в уютный деревенский дом, чтобы Яся обняла его, расцеловала в щеки, а он бы изворачивался от ее неумелой ласки; чтобы поставила блюдце с растопленным цветочным медом и оладушки, пышные, пахнущие костром, а он бы болтал под столом ногами, вытаскивал из плетеной скатерти нитки и смотрел в окно, где за тонкой веткой герани длилось и полнилось его беззаботное детство…

Слезы перешли