как неваляшку, и гладила сухой мозолистой ладонью по спине. Тоска по родителям отступала. Что-то в историях Василия, до того скучных и обыденных, что и запоминать не хотелось, проворачивалось в Ярике заржавелым механизмом, распахивало его собственное детство. Вставала перед глазами Ясина любимая собака, одноглазая и глухая, из которой так и не вышло приличной охранницы, но которой бабушка каждый день варила полное ведро овсянки. Яся трепала лохматую громадину по холке, называла «Буца моя, ясноглазая» – и каждая новая дворняга у неё на цепи тоже была Буцей. Яся жила так долго, что ни одна собака бы не выдержала.

Вспоминался сад с нескончаемыми пестрыми лилиями почти до самого горизонта, кислая виктория-клубника, вода из скважины, что шумно текла по резиновым шлангам; тюль над взбитыми Яриковыми подушками и малина, столько малины, что от сладости пересыхало во рту…

– Как звали? – спросил Василий негромко, боясь потревожить чужие воспоминания.

– Ярик.

– Да не тебя, балбес. Бабку твою. Яська же, да?..

– Да. Ярослава Ивановна.

Она была с кривой губой и часто пьяная – ходила искать давно проданную корову Зорьку, и Ярик вставал перед бабушкой, ревел, закрывал проход, чтобы она не упала, не поскользнулась в грязи после ливня и не расквасила себе в очередной раз нос. Когда Яся не пила, то хвостом ходила за внуком по огороду, трясла с ним яблоки и отбирала на сушку паданцы побелее, водила Ярика в лес смотреть на витые тонкие гнезда или собирать ежевику, любила его так, что задыхалась этой любовью. От «кружечки» Яся становилась растерянной, бродила в избе из угла в угол и, наткнувшись хмельным взглядом на Ярика, тут же подхватывала его на руки. Даже когда он подрос и отяжелел, Яся тянула его с дощатого пола, и у нее смешно щелкала спина, а потом бабушка целовала, целовала и целовала внука в брови, лоб, шею, и Ярик хохотал, отбивался, гладил ладошками ее лицо в толстых жгутах морщин, и сам кривился носиком от кислого запаха.

Никто больше не любил Ярика так сильно, как Яся. Никто даже отдалённо похожей любовью его не любил.

А он умудрился вырасти и позабыть об этом.

Потом мать с Ясей разругались – никто, конечно, о причинах мелкому Ярику не рассказал, просто оборвались редкие звонки Ясиным соседкам или их городским родственникам, что почаще заезжали в далёкий лесной угол; исчезли летние поездки, исчез бабушкин запах перегара, да и сама Яся, горбатенькая, сухая, но жилистая и крепкая до той поры, чтобы тянуть по двору железный бак с водой, пропала с концами. Кажется, Ярик спрашивал о ней поначалу – мать поджимала нижнюю губу и отворачивалась. Вопросы отпали сами собой.

Наверное, их ссора была страшной. Наверное, мать так и не простила Ясю, раз они за столько лет не смогли даже поговорить. Яся осталась в одиночестве, больше детей у нее не было, только огород с морковными грядками и зарослями никому не нужных кабачков, пара подруг-старушек да лес. Года два назад Яся пошла то ли за грибами, то ли за малиной, то ли и вовсе подышать, будто воздух между старенькими деревенскими домушками был другой, и пропала сама. Заблудилась, сломала ногу, замерзла или отравилась ядовитой водой из болотных кочек – сколько таких бабулек-дедулек, и не ищут почти, говорят, за смертью своей ушли, чувствовали, как кошки…

Мать узнала почти случайно – от звонка. Сначала, криво улыбаясь, похвалилась домашним, что не придется тратиться на похороны и поминки. Потом глубоко задумалась, как вступать в наследство, если Яся не умерла, а пропала без вести, и нужен ли будет кому-то убогий деревенский дом. Потом достала бутылку вина, новогоднюю, купленную по скидке и припасенную к праздникам, и до самого рассвета пила на черной кухне. Пила и плакала.

Ярик от волнения тогда так и не заснул, глухие материнские подвывания чудились ему эхом. Так могла кричать Яся, заблудившись в ночном лесу.

А потом пришло чувство вины – до того дикое и судорожное, что заполнило мать без остатка, разрослось словно бы вместо нее, и теперь любой разговор, любая проблема или просьба – все сводилось к Ясе. Мать говорила, что это они ее угробили, бросили умирать одну. Повторяла, что никому не будет покоя, пока бабушку не предадут земле. На самом деле, покоя не было только у неё, матери, но домочадцы благоразумно молчали. Мать твердила без конца, какая Яся была замечательная, хоть и выпивоха, и какая сама она, мать, сволочь и скотина. Ярик в такие моменты, когда мать петлей выхватывало в приступ ненависти к себе, пытался уйти из дома и заночевать то у друзей, то у подруг, а то и вовсе в подъезде.

Потом мать узнала о Василии и, не слушая родных, отправила Ярика на поиски бабушки. Вернее, бабушкиных останков – никто уже не верил, что Яся может найтись живой, не говоря уже о здоровой. Она наверняка осталась в этом лесу. Это поначалу мать обзванивала окрестные морги и больницы, рассылала ориентировки со старой Ясиной фотографией и какие-то мутные волонтеры даже обклеили этими ориентировками областной центр; даже приплачивала местным алкашам, и те, пропив деньги, с неподдельной искренностью доказывали ей, что заглянули под каждый куст и переворошили всю старую листву, Яси нигде не было. Мать не верила им, отчаивалась, но не до той степени, чтобы опустить руки. Наоборот, отчаяние делало ее злой, резкой и очень решительной. Ярик с трудом ее узнавал.

И вот он лес, вот она далекая Яся, что зовет внука мертвым напевом; вот Василий, который выглядит захмелевшим даже при том, что (Ярик поклясться был готов) ни капли спиртного за день не проглотил. Полз из черноты сырой холод, а тишина, несвойственная лесу, становилась и вовсе почти непроницаемой, плотной. Ярик глубоко задышал ртом, чтобы успокоиться хоть этим звуком.

– Сколько бродим с родичами, всегда их кроет, – Василий лег на спину, закинул руку и поерзал на штормовке. – Вспомнил бабку-то?

– Да.

– Молчит чего-то, чует вину твою.

Он подкинул дровишек в костер, затрещало, защелкало, расползлось пятном теплого света вокруг Ярика и немного вернуло его в себя. Он тоже лег, тоже уставился в звезды, что лишь иногда проглядывали сквозь контур едва различимой листвы. Хотелось молчать, а еще не хотелось вспоминать о Ясе, не хотелось заражаться материнской виной: разве он мог что-то сделать, пацан совсем, но ведь вырос же, и всё равно не стал искать, только это отговорки всё, для слабых…

– Сами-то чего по лесам ходите, старушек ищете? – бросил Ярик в тишину