Ингум отвел взгляд в сторону.

– Но так же нечестно, – не глядя мне в глаза, возразил он. – Ты меня жуликом назовешь.

Я так разозлился, так испугался за Взморник, что потребовал ясного ответа на свой вопрос, хотя на вопрос он уже ответил.

– Я даже пальцем ее не тронул. Она жива, здорова и, на мой взгляд, вполне счастлива.

– Тогда веди меня к ней!

– Сию минуту? Послушай, Бивень, я обещал не питаться твоей кровью, но это далеко не все. Я обещал помочь тебе добраться до Пахароку и еще многое, многое…

С этими словами он вынул из кармана и показал мне ключ от нашего дома:

– Помнишь?

Я кивнул.

– Нет, я им не пользовался. Возможно, когда-нибудь еще воспользуюсь, но пока – нет. Ты, сам говоришь, человек разумный… вернее, стараешься таковым быть, и знаешь, что я хочу отыскать Пахароку не меньше, чем ты. На мой взгляд, даже более. Разумно ли с моей стороны чинить ей зло, если я не сделал ничего дурного ни тебе, ни твоим родным, ни твоему ручному гусу? Разумно ли после этого вести тебя к ней?

Я несколько успокоился. Сам факт его страха передо мной (возможно, показного, но все-таки) сделал его не таким страшным в моих глазах, хотя подобные ощущения неизменно обманчивы.

– Прошу прощения. Но отчего ты сказал, что я изрядно удивлюсь, отыскав ее?

Ингум отрицательно покачал головой:

– Не скажу. Ты мне не поверишь, мы снова затеем ссору, а это нам обоим во вред. Хочешь отправиться немедля – пожалуйста, дорогу я покажу, только лодку придется отвязать.

Отшвартовавшись, мы подняли якорь, и лишь после того, как шлюп, точно призрак, заскользил сквозь промозглую серую тишь, я спросил, вправду ли он, несмотря на туман, видит, куда идти.

– Да, вижу. Мы все так умеем… а ты теперь знаешь то, что известно считаным единицам.

Запрокинув голову, он устремил взгляд примерно в сторону блока на верхушке мачты.

– Скажи, Бивень, какого цвета небо?

Разумеется, я ответил, что в таком тумане не только неба – верхушки мачты разглядеть не могу.

– Тогда понятно, отчего ты меня там не заметил. Но все равно, погляди. Какого оно цвета?

– Серого. Туман всегда сер, если только не освещен сверху солнцем. В этом случае он делается белым.

– Ну а если ты поглядишь на небо в ясный, солнечный день? Тогда какого оно будет цвета?

– Голубого.

На это ингум не сказал ничего, и посему я добавил:

– Прекрасного, чистого голубого цвета, а облака, если в небе есть облака, будут белыми.

– А вот небо, которое вижу я, постоянно черно.

По-моему, я начал объяснять, что ночью небо черно и для нас, и даже попробовал описать его.

– Оно постоянно черно, – повторил ингум, отойдя к носу и вскарабкавшись на крохотный фордек, – и звезды в нем есть все время. Всегда.

* * *

Не сомневаюсь, мое разъяснение покажется тебе скучным, кто бы ты ни был, если, конечно, ты не Крапива, однако Крапива и есть тот самый читатель, на коего я рассчитываю, и посему – ради нее – воздерживаться от объяснения не стану. Обычно я разрываю текст тремя небрежно начерченными круговоротами, отделяющими одну часть от другой, как несколькими строками выше, поскольку решил прерваться и хоть немного поспать.

На сей раз дело обстояло иначе. Мне требовалось поразмыслить, а о чем – это я расскажу чуть позже. Отложив досуха вытертое перо, я поднялся и сцепил за спиною руки. Как я в глубоких раздумьях расхаживал вдоль берега, когда мы строили планы сооружения мельницы, ты, дорогая моя жена, наверняка помнишь прекрасно. Точно таким же образом я безмолвно побрел по огромному, подаренному мне и даже расширенному местными жителями лазурно-розовому дому, который у нас, дабы сразить наповал соседей, именуют моим дворцом.

Повсюду царила мертвая тишина: все остальные отправились спать. Мой слон на конном дворе – и тот спал, спал стоя, как заведено у слонов, а порой и у лошадей, но оттого не менее крепко. Из конюшен я вышел в сад и, слушая пение соловьев, устремил взгляд в ночное небо, к звездам, порой поблескивавшим в прорехах меж густых темных туч, хотя Крайт и сейчас разглядел бы все звезды на небе без труда. Тут следует объяснить, что соловьев – пару – держат (вернее сказать, держали) там в золотых клетках.

К тому времени душная, жаркая сырость не давала нам житья, по меньшей мере, неделю, и сад с кустами жасмина, плеском фонтанов и статуями среди папоротников казался местом очень приятным. С полчаса, а то и больше, просидел я на скамье из белого камня, любуясь звездами среди рваных, мчавшихся к горизонту туч. Должно быть, ингуми каждая из этих звездочек (а на деле – целый круговорот вроде Синего или Зеленого) кажется спелым плодом за высокой садовой оградой…

Прочь из города бреду я —

Вслед не глянет, не махнет…

Что ж я? Думаешь, тоскую?

Ну уж нет! Наоборот!

Им, красоткам, веры нету,

Горький опыт не соврет.

Да, в понимании Взморник, а с ее наущения и в моем понимании, это вовсе не пение, однако Взморник безмолвствует с самой затени, и разухабистая песня из прежних времен вновь маршем звучит в голове… Как молоды мы с тобой были, Крапива!

Как же мы с тобой были молоды!

Вернувшись в дом, я услышал доносящийся с женской половины плач Чанди. Из опасений, как бы она не перебудила остальных, я велел ей выйти со мною наружу, в сад, усадил на ту же скамью белого камня, сел рядом и принялся на свой лад, неумело, однако старательно утешать ее. Бедная девочка, она тосковала по дому, и посему я заставил ее назваться настоящим именем, а затем описать родителей, братьев с сестрами, родное поселение и даже стряпух матери с работниками отца. Родилась она, как и мы с тобою, в Круговороте, однако, увезенная оттуда младенцем, не помнит о нем ничего. Разумеется, я постарался вытянуть из нее все услышанное от родителей, но, помимо самовозвеличивания, не услышал почти ничего: там у них, дескать, и дом был куда как больше, и всякий подчинялся их желаниям и так далее и тому подобное. Еще она знала, что солнце там представляло собою линию от края до края неба, но воображала, будто оно поднималось и садилось, как здешнее, Короткое Солнце.

Что до меня, я, конечно, не плакал, но тосковал по дому