мальчишкой, и всем прочим, кого мы ни встретим, тоже, если только они не… ну, сам понимаешь. Таким образом, летать я не могу. Не могу летать, поскольку летать не можете вы. Скажи, ты парадоксы любишь?

Я ответил, что Шелк любил их куда сильнее.

– То есть в точности как ты и говоришь, был много мудрее тебя. Однако прежде чем мы с тобой, Бивень, расстанемся, я тебе ими до смерти надоем: парадоксов у меня в запасе – хоть отбавляй. Вот, например: кто попытается жизнь свою сберечь, тот потеряет ее, а кто жизнь потеряет, тот ее обретет. Как тебе этот? Нравится?

– Может, и понравился бы, если б я понял, в чем суть, – ответил я.

– Парадоксы объясняют все, – возразил Крайт, – и посему сами объяснению не поддаются.

* * *

Разумеется, то был второй его парадокс… или, скорее, великая истина, воплощенная в парадоксе, а суть ее в том, что суть вещи не описать, не выразить через саму вещь. Вот, для примера, на днях явился сюда, ко мне на суд, гадатель. Явился, как сам сказал, отчасти за разрешением заниматься у нас в поселении своим ремеслом, а отчасти (но это уже мои собственные догадки), поскольку надеялся снискать здесь известность.

Одним словом, он вызвался предсказать по звездам мое будущее. Я отказался, заметив, что на дворе полдень и звезд он, даже выйдя наружу, не разглядит. На это он возразил, объявив, что точно знает их положение и без этого, развернул перед нами добрых две дюжины обширных карт и пустился в долгие, витиеватые разглагольствования, которых никто из нас понять не сумел.

Я оборвал его, объявив, что для предсказаний судьбы ему не требуется ни мое, ни чье-либо еще позволение, пока он ведет себя подобающе, и прибавил, что он волен брать плату со всякого глупца, согласного платить за гадания.

Тогда гадатель ретировался в дальний угол зала, и вскоре я позабыл о нем, но спустя час-другой он снова вышел вперед и во всеуслышанье объявил, что прорицание для меня готово. (Прорицание его оказалось обычной смесью лести с угрозами: я, дескать, приведу к победе три чужих для меня поселения; предстану перед уголовным судом; чужим вернусь на родину сыновей; обрету новую любовь и так далее и тому подобное – пересказывать весь этот вздор целиком, право слово, не стоит трудов.) Когда он умолк, я осведомился, каким образом мне – или любому другому из тех, кому он предсказал судьбу, – убедиться в достоверности его предсказаний, а он торжественно, без тени улыбки объявил: их достоверность-де подтверждают сами звезды!

Ясное дело, все вокруг расхохотались, однако я редкий день не слышу доводов подобного рода, причем высказываемых с абсолютной уверенностью. Допустим, кто-либо о чем-то свидетельствует, а если в его свидетельстве возникают сомнения, клянется, что это чистая правда, и… И дюжина человек глубокомысленно кивает головой: дескать, раз он клянется, что это правда, значит, так оно и есть.

Да, все это довольно просто, но как же быть с первым из парадоксов Крайта? Сейчас мне думается, он намекал, что меня обрекло на погибель стремление выбраться из ямы любой ценой. Хватило бы мне мужества отвергнуть помощь ингума, меня мог бы спасти кто-то другой, а может, я сумел бы выкарабкаться сам и со временем вернулся к себе, в собственный дом, которого, уверен, не увижу более никогда.

Никогда… никогда в жизни, пусть даже бури и волны пощадили, обошли его стороной.

* * *

Повесть свою я собирался продолжить (или, скорее, возобновить) нынче же ночью, рассказав, как мы с ингумом проделали путь со склона горы к шлюпу, как отправились на поиски Взморник и так далее. В таком случае я вплотную приблизился бы к тому моменту, когда получил от нее то самое колечко.

Однако времени у меня нынче ночью будет не слишком-то много, и лучше уж я воспользуюсь им, чтоб описать нечто, случившееся днем. Происшествие это в некотором смысле прямо касается всего, о чем я хотел написать, а до отложенного я тоже вскорости доберусь.

С утра один из поселенцев пришел просить на суде защиты от Прежнего народа. Разумеется, просителя подняли на смех, а я, восстановив благочиние, заметил, что его же собственные соседи, местные поселенцы, не допуская и мысли о существовании Прежних в наше время, ему не верят, и предложил для начала представить нам хоть какие-нибудь доказательства собственной правоты, имеющиеся в его распоряжении, не то его, чего доброго, совсем засмеют.

В ответ человек этот (а зовут его Барсат) признался, что не имеет никаких доказательств существования Прежнего народа, помимо свидетельства супруги, каковую готов представить суду назавтра, но принялся клясться: он, дескать, сам видел Прежних целых три раза, и настроены они были отнюдь не дружески.

Я спросил, чем же он мог их обидеть. Этого он не знал – по крайней мере, ответил, будто не знает. Тогда я попросил описать, при каких обстоятельствах ему довелось увидеть их в первый раз. Барсат ответил, что отправился в джунгли нарубить дров, но вдруг увидел их – около полудюжины, стоявших или сидевших в чащобе, глядя на него без малейшего дружелюбия, – и повернул обратно. На вопрос, сколько их было в точности, он ответить не смог, чем навлек на себя новые насмешки.

Вот это-то вкупе с очевидной искренностью и убедило меня: он не лжет. Если б лгал, его свидетельство оказалось бы куда обстоятельнее и уж точно куда поразительнее… а кроме того, когда Соседей собирается более двух, сосчитать их, согласно моему собственному опыту, весьма нелегко.

* * *

Когда мы с ингумом начали спуск с горы, час был уже поздний, а идти быстро либо подолгу ни он, ни я не могли. Однако ни в коем случае не воображай, будто я упал духом – нет, я отнюдь не отчаялся. Здоровье внушает нам бодрость, а хвори и немочи – печаль да тоску… по крайней мере, таково уж расхожее мнение. Сам я могу сказать только, что не чувствовал себя столь же хворым и обессилевшим никогда в жизни, но мое сердце рвалось из груди от радости. Я выбрался, выбрался! Свободен! Избавлен от гибели и даже от жгучей жажды, в конце концов превратившейся в пытку куда хуже, страшней безысходности. Окрестные скалы и древние, обросшие бородами мхов деревья казались невыразимо прекрасными, сам вольный воздух был просто чудо как хорош. Ингум заверил меня, что знает кратчайший путь к шлюпу, и мне невольно вспомнилась добрая дружба патеры Кетцаля с Шелком. Быть может,