Поразмыслив, я довольно быстро внушил себе, что он им уже стал.

Утолив жажду водой, принесенной ингумом в бутылке, а после напившись из показанного им ручья, я почувствовал зверский голод. Утешало одно: провизия на шлюпе имелась, и вдобавок мы с ингумом вполне могли заметить ускользнувшую от нас со Взморник дичь.

«В таком случае, – думалось мне, – я пристрелю ее, освежую и съем на месте».

С этим мыслями я снял с плеча пулевое ружье и двинулся дальше, держа его наготове.

Стоило нам одолеть около двух третей пути, в ветвях необъятного эвкалипта, рухнувшего считаные дни тому назад, что-то зашуршало. Вокруг к этому времени почти стемнело, и шорох увядающей листвы я расслышал куда явственнее, чем разглядел движение.

Сняв оружие с предохранителя, я осторожно двинулся вперед, и как только листва зашуршала снова, вскинул ружье к плечу.

– Не стреляй, пока не разглядим, кто там, – встревоженно шепнул ингум.

Но я его не послушал. Вполне уверенный, что знаю, где затаился зверь, я твердо решил если не застрелить, то ранить его, убеждая себя, что после этого выследить подранка не составит труда.

Как только ветви зашуршали в третий раз, я нажал на спуск, но ингум хлопком ладони сбил мне прицел, и все это произошло куда быстрее, чем я завершил сию фразу.

Не успели отзвуки выстрела стихнуть, как к нам с быстротой молнии (скорость гусы на коротком расстоянии могут развить потрясающую) ринулся вырвавшийся из укрытия Малыш. Случись все это пятью минутами позже, будь тень самую малость темнее, он раскроил бы мне туловище от бедра до плеча. На мое счастье, в последний миг он сумел узнать меня, а заодно узнал и ингума и на полном ходу свернул к нему.

Да, об умении патеры Кетцаля летать я писал, а в подземельях даже слышал хлопанье его крыльев, однако собственными глазами в полете его не видел ни разу. Здесь, на Синем, мне доводилось наблюдать ингуми в полете не раз и не два, но только издали, так что они казались кем-то вроде нетопырей или даже птиц. В тот миг в сумерках под сенью деревьев я увидел взлетающего ингума буквально на расстоянии вытянутой руки. Выглядело это вот как: ингум подпрыгнул кверху, пропуская под собой несшегося к нему Малыша, руки его истончились, раздавшись вширь, вытянулись в длину, натянувшие кожу, точно паучьи тенета, пальцы тоже сделались длинными-длинными – каждый длиннее моей руки… Согласен, описание не слишком-то ясное, но каким образом описать все это иначе, яснее, я себе даже не представляю. Затем он замахал руками, причем не медленно, как обычно машут крыльями ингуми в полете, но лихорадочно, торопливо, подняв в абсолютной, мертвенной тишине нешуточный шквал. Развернувшийся назад Малыш прыгнул следом, целя в него клыками…

Однако удар его угодил в пустоту. Ингум исчез во тьме среди пышных ветвей, как не бывало.

– Малыш! Малыш! Это я! – окликнул я Малыша и присел, как обычно, на борту шлюпа.

Малыш двинулся ко мне без спешки, явно прекрасно (не хуже меня самого) помня, как я стрелял в него меньше минуты назад, и прекрасно видел, что пулевое ружье до сих пор у меня в руках. Тогда я, отложив ружье в сторонку, заговорил с ним, и, хотя уже не припомню, что такого сказал, слова мои, очевидно, подействовали: вскоре он сунул лобастую голову мне в ладони, как делал порой, пока мы плыли вдвоем по волнам широкого-широкого моря. Говорил я с ним, трепля его за уши, почесывая морду, пока день не подошел к концу и на небе не загорелись звезды, и, несомненно, наговорил кучу вздора, но кое-что весьма меня впечатлило, а посему непременно должно быть описано. Вот, кажется, точные мои слова:

– А ты, Малыш, думал, я вовсе сгинул, верно? Ну так к тому все и шло. Бедный Малыш! Бедный, несчастный Малыш! Думал, нет меня больше в живых…

И тут Малыш согласно кивнул.

* * *

Сегодня я впервые с тех пор, как Хари Мау привел меня сюда, отправился на охоту. Вернее сказать, сам-то я не охотился, только наблюдал, как охотятся остальные, поскольку не подстрелил ни единого зверя… но и они не убили ни одного зверя тоже.

Местные жители (о чем я, возможно, упоминал выше) почитают священными животными быков и коров, видя в быках воплощение Всевеликого Паса, а в коровах – Эхидны. Из уважения к сим божествам они не едят говядины, а также намеренно избегают носить и не держат дома никаких кожаных изделий из бычьих и коровьих шкур. Когда же они приносят корову либо быка в жертву (а происходит это почти каждый день), всю тушу целиком пожирает алтарный огонь.

Вследствие всего этого коров здесь разводят исключительно для культовых надобностей, и, хотя некогда, пока на посадочных шлюпках не иссякли запасы замороженных эмбрионов для вживления, их здесь имелось множество, в последнее время стремительная убыль поголовья беспокоит жрецов всерьез. Поскольку увидеть богов, как в Священных Окнах Круговорота Длинного Солнца, здесь невозможно, жрецы полагают совершенно необходимым, чтоб люди как можно чаще видели всюду вокруг их символы. Посему, как только какие-то крестьяне сообщили о замеченном неподалеку от поселения стаде диких коров, партия добровольцев, охотно вызвавшихся ехать на ловлю, набралась вмиг. Тут еще нужно заметить, что ловля диких коров – дело весьма деликатное, поскольку священным животным нельзя причинять какого-либо вреда и даже подвергать их хоть сколько-нибудь непочтительному обращению.

Выступив с ростенью, мы ехали около часа, без особых хлопот отыскали стадо, окружили его и погнали назад бросившихся было в бегство коров, преследуя их по пятам и размахивая желтыми флагами с вышитыми на них алой нитью цитатами из Писания… точнее выразиться, из, как их здесь называют, Священных Книг: должен отметить, на мой взгляд, они значительно отличаются от Хресмологического Писания, знакомого нам по Старому Вирону.

Как бы там ни было, должное действие они, в общем и целом, возымели, хотя одной нетели удалось улизнуть, а один из коней погиб, поднятый на рога. После того как мы утомили скачкой самых строптивых животных и согнали стадо в кучу, один из священнослужителей приблизился к нему пешим, украсил каждую из коров венком, каждой накинул на шею красную с желтым веревку и повел их за собой – общим счетом девять голов плюс три теленка. С этих пор их будут держать при храме, пока они не привыкнут к людям в достаточной мере, чтобы позволить им разгуливать где угодно. Жрецы говорят,