* * *

Перед тем как описывать нашу коровью охоту, мне следовало объяснить, по какой причине она включена сюда, но, если уж начистоту, по-моему, в то время никаких причин для этого у меня не имелось. Просто в тот день, когда это произошло, все мои мысли были заняты только охотой, но, вспоминая, как мы с Малышом возвращались к шлюпу, я вижу, что сцена охоты здесь, в общем, на месте. Подобно коровам, Малыш начал возвращаться к дикой жизни, а я, подобно тому священнослужителю, сумел вновь приручить его, так как не желал ему зла.

* * *

Пожевав перо Орева минуту-другую, я решил развить сию аналогию далее. Итог наверняка окажется забавным и, может статься, даже поучительным.

По словам ингума, для его сородичей мы, род человеческий, – дойный скот. Нашу кровь они пьют охотнее, чем кровь животных, просто потому, что она (опять-таки, по словам ингума) больше им нравится: в силу тех же точно причин мы предпочитаем коровье молоко козьему. Мало этого, молоко дают и многие другие животные – к примеру, свиньи, собаки, овцы… однако доить их мы даже не пробуем.

Чем разумнее зверь, тем труднее его приручить. Высказываю сие не в качестве личного мнения, так как уверен: это факт. Рассмотрим последовательный ряд, начиная с гуса. Гусы разумнее гнидомнихов, гнидомнихи разумнее собак, а собаки разумнее коров. Для приручения изловленной в джунглях взрослой коровы достаточно двух-трех недель. Рожденные в дикости взрослые псы не приручаются почти никогда и, если только не воспитывались среди людей, практически не поддаются обучению. Молодого гнидомниха приручить можно, но обучить чему-либо – разве что с огромным трудом, и полагаться на них крайне рискованно.

Ну а чтоб приручить и выдрессировать гуса, изловить его нужно совсем маленьким, как, вне всяких сомнений, и произошло с Малышом, а во времена жизни на Ящерице я бы, наверное, не на шутку удивился, услышав, что его вообще удалось чему-то выучить. Однако, владея им, я мало-помалу понял: дело не в дрессировке. Повиновался мне Малыш вовсе не механически, как, например, мой конь, нет, он старался сотрудничать, уживаться со мной к обоюдной пользе. Конечно, я уступал Малышу в силе и во многих других отношениях, зато обладал способностями, должно быть, казавшимися ему чистой воды чародейством. Как понимал, чем полагал он пулевое ружье? Как он вообще мог его себе объяснить? Ясное дело, изловленному гусу лучше всего уживаться с пленителями, охранять их имущество, помогать в охоте (в конце концов, ему тоже достанется доля добычи) и во всем прочем.

Все это кажется самоочевидным. В таком случае каким образом ингуми удается дрессировать людей? Каким образом Крайт приручил меня, будто гуса, хотя изловлен я был вовсе не молодым? Говоря со всей откровенностью, удовлетворительного ответа у меня нет. Он проявил себя как ценный, надежный друг, вызволив меня из ямы, и после. И вдобавок, кажется, полюбил меня в том же смысле, в каком я любил беднягу Малыша. Перед тем как погибнуть, Крайт определенно любил меня, а я его. Я, ставший отцом гениального, непутевого, чудовищного сына…

До шлюпа мы добрались уже в полной темноте. Прежде чем оставить лодку, отправившись с Малышом и Взморник в охотничью экспедицию, я привязал ее к дереву, и, по всему судя, ничего дурного с ней за время моего отсутствия не стряслось. Ни Взморник, ни ингума поблизости не оказалось. Щедро поделившись с Малышом яблоками и остатками ветчины, я лег спать.

Промокший, дрожащий от холода, проснулся я еще до ростени… по крайней мере, так уж мне показалось с первого взгляда. Сушу и море затянуло промозглым сырым туманом, настолько плотным, что я, сидя на корме, в буквальном смысле слова не мог разглядеть бушприта. Делать нечего, пришлось развести в ящике с песком костерок, и мы с Малышом подсели к огню, чтоб по возможности обогреться и высушиться.

– Надо было теплой одежды с собой прихватить, – сказал я ему. – Вот знал же прекрасно, что собираюсь в дальние края, однако мне даже в голову не пришло, что климат здесь окажется не таким, как у нас!

Малыш лишь шумно понюхал угли, дабы окончательно убедиться, что я не жарю на костерке рыбы.

Укладываясь спать, я решил отправиться на поиски Взморник прямо с утра. Утро, по всему судя, настало, однако поди отыщи Взморник или еще что-либо в таком тумане! Подумал я было, не послать ли на ее поиски Малыша, но не нашел причин полагать, что ему известно, где она, а отправившись обыскивать весь остров, он того и гляди потеряется тоже.

– Этот туман, Малыш, может продержаться весь день до вечера, – наконец сказал я, – и завтра день, полагаю, вполне может выдаться точно таким же… но ведь когда-нибудь он рассеется наверняка!

Малыш, подняв на меня взгляд, с опаской пошуровал в углях передними лапами.

– Как только его унесет, – приняв его молчание за знак согласия, продолжил я, – поднимем паруса и обойдем весь остров кругом. Наверное, она заплутала… а кто б тут не заплутал? А если так, самый естественный выход – идти вниз, под гору, пока не спустишься к морю, а дальше искать путь обратно вдоль берега.

– Конечно, таким образом ты ее непременно найдешь, но, если хочешь, я могу отвести тебя прямо к ней.

Лишенный плотской оболочки, этот голос казался мальчишечьим, и – на сей счет лучше сразу же внести полную ясность – вполне мог принадлежать одному из наших близнецов.

Я огляделся кругом, но никого не увидел.

– Я здесь, наверху.

С изяществом, живо напомнившим о зеленой змейке, однажды попавшейся мне на глаза, соскользнув вниз по бакштагу, Крайт спрыгнул на корму. Малыш, немедля вскочив, ощетинился, точно еж.

– Хочешь, Бивень? Правда, то, что мы там найдем, изрядно тебя удивит… и не говори после, будто я не предупреждал!

Ложась спать, я положил пулевое ружье рядом с собой, а проснувшись, оставил его под фордеком. Не нащупав ружья, рука моя легла на рукоять ножа Жилы.

Крайт поспешил отступить на шаг, но, по-моему, вряд ли встревожился всерьез.

– Что с тобой? Я ведь помощь тебе предлагаю.

– Ты убил ее?

Ингум вскинул кверху ладони в точности так же, как сделал бы это мальчишка, защищаясь от более рослого, сильного человека.

– Ничего подобного! Не помню точно, что обещал тебе, когда ты сидел в той дыре…

– Ты обещал не пить ни моей крови, ни ее крови, ни крови Малыша. Что оставляет тебе возможность натворить множество другого зла, хотя в