Его жизнь капля за каплей утекала в жирную сырую землю.

– Помоги мне, – решился Генри, и Филлис с готовностью распахнула объятия.

– Моя сила станет твоей силой. Мой разум сольется с твоим разумом. Ты готов? Впусти же меня.

Генри протянул руку. Ему было страшно. Страх опутывал его липкими нитями, и лицо Филлис вдруг исчезло под белой лисьей маской с узорами, красными, как кровь. Горел красный фонарь, блестели потемневшие до красноты волосы. Белое и красное. Нестерпимо ярко, но руки не слушаются, и глаза не закрываются. Генри смотрит в прорези маски, а за ними голубое пламя, колдовские огни, предвещающие бурю.

Бог. Демон. Не одно ли и то же?

И есть ли выбор на пороге чужой смерти?

Генри все еще протягивал руку, и Филлис накрыла ее своей ладонью. Прикосновение теплое, даже горячее. Сухое и шершавое, как бумага.

Тонкие пальцы скользят по его коже, так хочется ухватить, позволить себе хоть на мгновение поверить в красивый обман. Но Генри терпит, и на ладони остается бумажный листок, белый и тонкий, как паутинка.

– Что мне с этим делать? – спрашивает он, а лисья маска ухмыляется ему загадочно и хитро. Не верь лисам, они лгут. Не верь чужим богам, они никогда не скажут тебе правды. Не верь… Генри сжимает пальцы, но не слышит шороха сминаемой бумаги, лишь потрескивает пламя свечи в круглом фонарике.

– Скажи мне его имя?

Филлис молчит. Да и стоит ли дальше называть ее так? Ответа не будет.

Ответ уже есть.

Генри видит, как не его прошлое изящной вязью бежит перед глазами, ложатся на шелковую ткань бытия ровные мазки туши. Немного больше, чем просто Генри. Теперь гораздо больше.

Теневая сторона выталкивает их обоих – Генри и Сорату. Но ни тот ни другой уже не были теми, что прежде.

Сората открыл глаза, и в них поселилась тьма.

– Наконец-то, – сказал он равнодушно. – Да. Наконец-то.

Он стоял без движения, и из раны в его животе торчал нож.

Генри не шевелился. За спиной стоял бог и обнимал за плечи.

– Я знаю, кто ты, – сказал мононокэ голосом Сораты. – Спасибо, что привел его.

Он поднял руку и внимательно осмотрел ладонь. Пошевелил пальцами. Наверное, привыкал.

– Чего ты хочешь? – спросил Генри. Мононокэ сдвинулся с места, но Генри не дал ему покинуть круга. Сила островного божества бурлила в нем. Он просто знал, что должен делать.

– Дай мне уйти, – попросил мононокэ. – Я уйду и ты больше никогда меня не увидишь.

– Я не могу.

– Ты можешь. Просто дай мне увидеть мир.

– Нет, я не могу.

Генри было больно. Он не сразу осознал это чувство, но вдруг понял, что долго не выдержит. Он слаб, его тело – лишь тело человека. Ему не выжить, поэтому надо сделать все, чтобы выжил хотя бы Сората.

– Чего ты хочешь? Каково твое настоящее желание?

Бог за его спиной нервничал. Сила, излучаемая им, жгла Генри, напоминая о цели. Генри терпел.

– Освободиться.

– Каково твое имя?

– Я его не помню.

– Мне придется уничтожить тебя.

– Я знаю.

Генри горел изнутри. Боль волнами расходилась по телу. Нужно было спешить, но почему-то он никак не мог заставить себя сделать это.

– Аой.

– Что?

– Аой, – повторил мононокэ. – Я помню, что ее звали Аой. Она играла на кото[16] и ее платье было такого же цвета, как осеннее небо.

Генри понимал его. Он тоже помнил ту девушку, красивую, как розовый рассвет. Помнил ее музыку, проникающую даже в сердце того, кто стал называть себя ками и у кого никогда не было сердца. Аой. Генри помнил Аой.

– Аой мертва. Ее убил муж, не дождавшийся наследников. И она первой предала тебя.

– Это неправда.

«Она любила греть руки, забираясь ко мне под футболку, боялась жуков и очень злилась, когда я пропускал ужин. Думаешь, я могу считать ее ненастоящей?»

– Все те, кто предал тебя, лежат в этой земле. И ты тоже, – Генри был жесток, ему приходилось. – Ты умер и стал мононокэ.

– Это неправда, – он покачал головой. – Я не мононокэ.

«Представь, каково это, быть заживо погребенным из-за пустой клеветы. Его предали, его имя предали забвению. Никто этого не заслуживает, никто».

Генри постоянно слышал голос Сораты. Он раздавался в голове, и она начала болеть. Или просто Генри умирал.

– Дай мне спасти тебя. – Генри сложил ладони перед грудью. – Твои страдания закончатся.

– Страдания? – мононокэ попробовал это слово на вкус, и оно ему понравилось. – Ты ничего не знаешь о страданиях.

Он опустил взгляд на нож, все еще торчавший из него, и, взяв за рукоять, вытащил. Выступившая кровь медленно начала втягиваться обратно в рану.

Убей его!

Генри почувствовал приказ, как разряд тока. В голове помутилось, но он продолжал терпеть. Его использовали, он знал об этом уже давно и был готов сопротивляться.

– Оставь это тело и покажи мне свою истинную форму, – велел он.

Мононокэ перехватил нож за лезвие и метнул в Генри. Блестящая молния преодолела барьер, но Макалистер поймал ее и бросил к ногам.

– Тогда приди и убей меня, – сказал он и развел руки.

Человеческое тело лишь немного сдерживало мощь мононокэ, но он все равно был очень быстр. Генри обнял его, чувствуя, как опаляется о его жар и кожа покрывается волдырями. А может, так только казалось.

– Если ты слышишь меня, Сората, – шепнул он, стискивая губительные объятия. – Если ты еще здесь, борись. Это не я, это ты должен победить. Я лишь орудие.

Он отстранился и, глядя в чернильно-черные глаза, сказал:

– Твое имя Дайске, и им я заклинаю и изгоняю тебя.

На ладони раскрылся бумажный листок, и кровь Генри нарисовала на нем алые знаки.

– Покажи мне свою форму! – выкрикнул он и ударил Сорату по лбу. Листок прилип к нему, и кровавые иероглифы вспыхнули огнем. – Дайске, оммёдзи острова Онисэн!

Сората страшно заорал. Из его рта полилась жидкая тьма. Не касаясь земли, она превращалась в дым и устремлялась к потолку. Когда дыма стало так много, что он заполнил собой все вокруг, в руке Генри появился фонарик. Он был создан из его крови, а огонь свечи – из его души. Генри подкинул фонарик вверх, и