– Мне было больно, Генри, – сказал он с укоризной. – Но все уже прошло.

И тогда Генри все-таки закричал.

Кику смеялась за спиной, Сората плакал темнотой, становясь похожим на Мику, а Генри срывал горло, захлебываясь криком, который все равно потерялся в застывшем воздухе…

За окном вливал осенний дождь. Без ветра капли уныло стекали по стеклу, слышно было, как они лениво стучат по крыше. В комендантской горела только настольная лампа с зеленым абажуром. Генри не помнил, почему начал звать эту комнату так, но название ему нравилось. Он сидел за столом, перед ним высилась стопка бумаги. Сверху письма, адресованные человеку, которого Генри никогда не знал.

Кимура Сората.

Интересно, что из этого имя?

– Мне скучно, – заявила Филлис и провела острыми ноготками по стене, соскребая старые обои.

– Поиграй.

– У меня нет друзей, я же умерла, – возразила она и вздохнула. – Это ты виноват.

Генри и не собирался спорить.

– Виноват.

Капли стекали по стеклу, Филлис царапала стену. Потрескивала старенькая настольная лампа. Генри взял верхнее письмо, вскрыл, отложил конверт, а из листка сделал самолетик. Хотя больше похоже на журавлика.

– Это ты виноват, – снова повторила Филлис. – Ненавижу тебя.

– Это почти любовь, – рассеянно улыбнулся Генри. Казалось, он уже когда-то говорил это, но не помнил, кому. Кроме сестры, у него никого не было.

– Я никогда тебя не отпущу, братик.

– Но я никуда и не собираюсь.

Он поставил третьего журавлика на стол рядом с собратьями. Еще тридцать журавликов валялось на полу возле его ног. Смятые. Они были некрасивы, в них чего-то не хватало. Генри чего-то не хватало.

«Иногда мне казалось, что я все-таки умер в подземелье под академией. И не я смотрю из окна дома на тающее в сумерках кладбище, а моя душа смотрит оттуда на горящие окна, полные жизни. Больше всего на свете я жалею, что позволил тебе поверить, будто согласен с твоим решением. Пожалуй, еще большим заблуждением было тогда думать, что это и мое решение тоже. Ошибаться легко, а вот вовремя исправлять свои ошибки бывает невозможно».

Генри пробежался взглядом по неровным строчкам и сделал первый надлом. Эта птичка должна получиться лучше прежних. В ней были настоящие чувства. Только вот чьи? Генри не помнил.

– Выкини, – закапризничала Филлис. – Мне не нравится.

Генри закончил журавлика, но в этот раз получился действительно хороший самолетик. На одном крыле у него было написано «скучаю», а на втором «никогда». Хорошие слова, в них много настоящих чувств.

Генри повернулся и запустил самолетик в открывшуюся дверь.

– Мне нужно забрать кое-что, принадлежащее мне, – вежливо сказал человек, чье лицо скрывала тень. Он поймал самолетик, и тот исчез, будто его и не было.

– Здесь нет ничего вашего, – ответил Генри. – Правда, Лилли?

Сестра молчала, спрятавшись под пледом. Только глаза настороженно блестели. Лилли не любила чужаков. Она была мертвой и, кажется, немного этого стеснялась.

Генри покопался в карманах и достал маленький полотняный мешочек. Странно, но его не было там раньше.

– Это ваше? – спросил он у чужака. – Тогда забирайте и уходите. Лилли вас боится.

– Нет, это не то, что я ищу, – ответил чужак.

– Тогда что же вы ищете?

– Тебя.

Филлис сердито зашипела, но не пошевелилась, когда Генри поднялся со стула. Ему было страшно и радостно одновременно.

– Меня? Но я не могу уйти. Я виноват.

– Разве? – удивился чужак. – Я знаю один способ, Генри. И ты его тоже знаешь.

Генри обернулся на сестру, но кровать была пуста. Лампа не горела, и за окном давно уже занимался рассвет. Комендантская быстро заполнялась мягким розоватым светом.

– Если я это сделаю, разве так будет честно? Разве я заслужил прощение?

– А вот это уже тебе решать.

Генри стоял и смотрел в окно. Комната исчезала, стиралась. Оставался лишь Генри и его загадочный гость.

– Хорошо, – сказал он и улыбнулся. – Пожалуй, можно попробовать. Я готов, только скажи мне свое имя.

Услышав ответ, Генри облегченно выдохнул.

– Ну да, конечно. Теперь понимаю.

И сделал шаг.

Возвращение в реальность было до отвращения обычным.

В больничной палате резко пахло лекарствами и сладко – свежими цветами. В тишине, совсем даже не угнетающей, тихо гудела аппаратура, в коридоре кто-то ходил, негромко шурша мягкой обувью. Генри открыл глаза и увидел над собой белый потолок. Он казался вполне настоящим, как и запахи, и звуки, и ощущение боли в легких, будто успевших забыть, что такое дышать. Генри попробовал подняться, но едва сдвинулся. Тело онемело и отозвалось на усилие болью в затекших мышцах. Генри лежал на больничной койке и, похоже, уже довольно давно.

И все-таки у него хватило сил поднять руку, опутанную проводками. Пальцы сжимали полотняный мешочек омамори. Возможно, он спас ему жизнь, хотя Генри точно знал, кого следовало благодарить.

Сората сидел на стуле возле постели. Незаметно задремав, он налег на нее грудью и устроил голову на согнутой руке. Наверное, ужасно неудобно.

Зато он жив.

– Эй, – тихо позвал Генри и, наскоро избавившись от мешающих проводков и трубок, приподнялся и потрогал его за плечо. – Сората.

Его ресницы задрожали, пальцы нервно стиснули одеяло. Сората дернулся во сне, нахмурился и открыл глаза.

– Доброе утро, – поздоровался Генри. – Долго меня не было?

Вопрос был дурацким, да и сама ситуация – довольно глупой, и Генри с трудом улыбнулся – он едва ощущал свое тело, мышцы будто превратились в вату. Чувства, что он испытал от ответной счастливой улыбки, причиняли боль, и Генри принял ее с радостью. Жить вообще очень больно, поэтому люди и ищут друг друга, чтобы разделить ее между собой.

– Я думал, ты никогда не вернешься, – признался Сората.

– Долго меня не было?

– Три недели, Генри. Три недели глубокой комы. Врачи так и не поняли, что с тобой не так. Полагаю, никогда и не поймут.

– Как мы выбрались с острова?

– За нами выслали спасателей, – рассказал Сората. – Они не сразу смогли приблизиться из-за погодной аномалии вокруг Синтара. Тайфун глушил связь.

– Все живы, надеюсь? Как Кейт, Мицуки и Руми?

– В порядке, – ответил Сората и как-то странно стушевался.

– В чем дело?

– Кейт спасла мне жизнь, хотя стараниями мононокэ рана