мне иглострел и с полдюжины коротких мечей, чтоб я смог выбрать, какой больше понравится. Пулевых ружей и боеприпасов не хватает отчаянно, но, по крайней мере, кинжалов, мечей и сабель у нас полно.

Стоило написать эти последние строки, меня вдруг осенило: еще нужно послать за главным садовником. Я-то гадал, где бы раздобыть лопату и что-нибудь вроде ломика, чтоб поддеть камень, а у него наверняка найдется и то и другое, и рисковать, посылая Вечерню за ними на рынок, незачем! Главного садовника, молчаливого старика в линялой синей чалме, с пышными седыми усами, я много раз видел за работой. Оба садовника помоложе отправились воевать, и одному ему, бедолаге, управляться в саду нелегко. Думаю, случаю снискать мое расположение он будет рад.

Возможно, это самая опасная из всех моих затей, но я не отступлюсь. Сделаю, как задумал. Правда, не нынче же ночью, поскольку погода ясная и Зеленый наверняка озарит все вокруг. Дождусь ближайшей темной ночи, а там уж проверю, чего стоит секрет Крайта. В конце концов, раскрою я его тому, кто о нем уже знает, а значит, об обмане доверия тут речь не идет.

Поселение на берегу великой реки состояло из двух-трех десятков неказистых бревенчатых домиков и примерно сотни убогих хижин, крытых корьем и шкурами. Торговать чем-либо до базарного дня местные жители отказывались наотрез. В жизни не слышавший о подобном обычае, я ходил от дома к дому, возмущался, требовал, но ничего не добился. В конце концов Крайт и Взморник убедили меня, что лучше набраться терпения, познакомиться с местными жителями и выяснить все, что удастся. Питались мы в основном похлебкой из закопченного Взморник мяса, нарубленного и сваренного с перцем и каким-то здешним диким чесноком, найденным мною неподалеку, а воду пили речную, пока не нашли ручейка, из которого брали воду для питья жители поселения. Я был уверен, что от илистой речной воды мы в скором времени расхвораемся, но нет, хворь нас не взяла.

С виду местные жители – сухощавые, жилистые, кривоногие, плечистые, крючконосые – мало чем отличались от Он-Загонять-Овцы и Она-Брать-Ягоды. Длинные, прямые, великолепного глянцевито-черного цвета волосы их женщины заплетают в косы, и некоторые из мужчин тоже. Кожа их смугла, однако полупрозрачна, отчего кровь под ней придает бронзе загара красноватый оттенок, и выглядит это порой весьма привлекательно, особенно если речь о детишках и юных девушках.

В присутствии чужих они молчаливы, замкнуты, настороженны, хотя в собственной компании их женщины, кажется, трещат без умолку. Подобно Она-Брать-Ягоды, они нередко притворяются, будто не понимают Общего Языка. Меня, здорово разозленного (что они, несомненно, заметили), эта манера разозлила сильнее прежнего.

Еще один путешественник, по собственным словам, также направлявшийся в Пахароку, сообщил мне, что это поселение (называлось оно Уичотэ) – последний оплот цивилизации. Разумеется, я осведомился, откуда ему это знать, если он не ходил дальше к западу, но он заявил, что ходил, и намного дальше, да не один – с юношей немногим старше моего сына (под каковым имел в виду Крайта), которого спас на море.

– С виду он на тебя похож здорово, – осклабившись, добавил он, – только волос куда больше.

Тут мне очень хотелось бы сказать, что я сразу же понял, в чем дело, но это, увы, неправда. В действительности я просто спросил, не знал ли спасенный им юноша пути в Пахароку.

– Думал, что знает, – ответил путешественник, – и пару тысяч раз завел нас к демонам на рога.

Решив, что познания юноши могут мне пригодиться, я спросил, как бы поговорить с ним самим.

– А он со мной назад не пошел, – снова осклабившись, пояснил путешественник, – так что на его счет не беспокойся. Не забивай, понимаешь, зря голову.

– Я и не стану, раз уж его нет в Уичотэ, однако побеседовать с ним хотел бы. Где вы расстались? Выше по реке? Как далеко отсюда?

Путешественник пожал плечами.

– Недели две ходу… примерно.

– Ты оставил его одного?

– Ясное дело. Ничего, этот не пропадет. Опыта маловато, конечно, однако его не сломать. Да и не согнуть особо. И иглострел у него… словом, за себя постоять сумеет.

На этом мы распрощались, после чего он, должно быть, немедля направился к себе на лодку и отчалил, опасаясь, как бы я, прибыв в Пахароку первым, не захватил последнее место в шлюпке. (Однако на борту шлюпки его впоследствии не оказалось.) С немалым запозданием сообразив, что его юным товарищем наверняка был Жила, отыскать этого путешественника я так и не сумел, хотя часами расхаживал по узким, изрядно грязным улочкам поселения, заглядывал в каждую отворенную дверь и расспрашивал всякого, кто соглашался со мной говорить. Наконец, убедившись, что в поселении его не найти, я вернулся к шлюпу в раздумьях, не оставить ли Взморник до времени на берегу и не отправиться ли за ним следом. Но что я узнал бы, догнав его и выяснив, что юношу действительно звали Жилой? Что предпринял бы, подтвердив догадку, кроме продолжения поисков Пахароку, разыскиваемого и сыном? Нет, если б мы где и встретились, так только там, в Пахароку… или не встретились вовсе.

Взморник, как я уже говорил, тоже бродила по берегу: с настоятельной необходимостью дожидаться базарного дня мы еще не смирились, а посему она отправилась в поселение с толикой моих серебряных безделушек, надеясь обменять их на теплую, прочную одежду. Сидя с Малышом на корме шлюпа, я вспоминал те дни, когда Жила был мал, и любовался неторопливым течением великой реки до самой затени. Сейчас, закрывая глаза, я вновь вижу ее – огромную, куда медленней нашей Нади, окаймленную широкими полосами ила во многих местах… а вот закат Короткого Солнца на Затени далеко не так зрелищен, как здесь.

Вернее сказать, далеко не так зрелищен, как закаты в Новом Вироне и его окрестностях – другими словами, на побережье. Здесь солнце поутру поднимается из-за гор довольно поздно, а вечером опускается за горы, ненадолго окрашивая снега их вершин пурпуром пополам с огненно-алым (а может, над ними трудится кисть Творца, как называл его Вейзер?), после чего Гаон надолго погружается в сумерки.

Близ Нового Вирона Короткое Солнце погружается в море… чудесное зрелище, если на море штиль. В спокойную погоду Крапива обычно вела меня на берег, полюбоваться закатом с ней вместе, а я слишком, слишком часто спешил поскорее уйти. Чего бы я только не отдал, чтоб еще раз встать рядом с нею и, держа ее за руку, ждать кратковременного изумрудного сполоха, возникающего на горизонте, словно по волшебству,