в жизни, что крепкая девица простого звания, приложившая руку к какому-либо нужному делу, куда как лучше принцессы с навершием из коралла.

Странное, кстати, выражение – «приложить руку». Доводилось ли кому-либо некогда путешествовать в компании спутницы с одной рукой вместо двух? Мне – да. Спал ли он с ней, ласкал ли ее нежно, как я в нашем уютном уголке под крохотным фордеком? Знакома ли им неспособность вправду забыть о том, что однажды он взял ее силой?

Как я старался наказать себя и за это, и кое за что еще… но более не стараюсь. Довольно. Пускай меня карает Иносущий: считая, будто сами способны отмерить себе надлежащую кару, мы заблуждаемся, обманываем себя самих. Мне хотелось избавиться от чувства вины, а справедливо ли это? Виновен – стало быть, кайся, терзайся по мере содеянного. По заслугам.

Еще сильнее – гораздо сильнее – мне следовало бы устыдиться сношений с другими женщинами, в то время как я женат (до сих пор женат) на бедняжке Крапиве. С каким отвращением перечитывал я все это, насчет мыслей, витающих вокруг ее кровати!

С каким отвращением!

Всю нашу жизнь я был ей ложным возлюбленным, ложным другом… Мне бы молить ее о прощении, если представится случай. Если только представится случай… она ведь мне больше даже не снится.

Не довольно ли желчи? Нет, но остальное – потом, при подходящей оказии. Под настроение. Пока что давай перейдем к реке.

Вот так бы мне и назвать свою недопеченную книгу, да жаль, вовремя в голову не пришло. «Река»… такое название с равным успехом означало бы и великую реку Затени, ту самую реку, на берегах которой мы нашли Пахароку, и нашу куда как менее полноводную реку Нади. (Еще одну жену, искусительницу в вихрящихся юбках, быстроногую, с огнем в глазах, порой чувственную и порывистую, порой же волнующую томной леностью, по вечерам подобную золоту, полную крови и крокодилов.)

Как бы там ни было, во всем виноват я. Я и никто другой. Как обычно.

Я отрядил людей на работы, дабы укротить Малые Катаракты Нади. Во-первых, поскольку знал, что, сумев расширить торговлю с поселениями, расположенными ближе к морю, мы станем богаче, а во-вторых, поскольку у нас многие нуждались в работе, однако работа для них находилась только в сезон сбора урожая. Чтобы собрать на эту затею деньги, я обложил налогом купцов, приезжающих на наш рынок: столько-то с каждого человека и столько-то за каждую голову вьючного скота.

Еще я отрубил головы двум порученцам, собиравшим по моему поручению этот налог, но часть денег оставлявшим себе. Отрубил и, изрядно гордый собой, размышлял о «железной руке правосудия»… да, именно так, и этой самой «железной рукой» лишил жизни двух человек, подобно мне, проживших детские годы в Круговороте. Разумеется, казнил я их не собственными руками, нет, однако их умертвили по моему приказанию, а без оного оба жили бы себе дальше. Как еще это назвать? Приписать смерть обоих длинному, кривому клинку сабли моего палача, приведшему суровый приговор в исполнение? Интересно, как чувствует себя этот плечистый человек с каменным лицом, предавая смерти людей, не сделавших ему ничего дурного? Отсекая им руки? Надеюсь, не хуже, чем я. Надеюсь, куда как лучше. Не хотелось бы мне, чтоб он, ни в чем не повинный, чувствовал то же, что и я сам.

В отлучке я пробыл довольно долго. Интересно, ждут ли меня жены к себе нынче ночью? Что им сказать?

Работа пошла куда быстрее, чем я себе представлял. Наши люди копали, взрывами пороха из арсенала крушили скалы в щебенку, и вскоре пороги обогнула вторая Нади – помедленнее, подлиннее, поуже, мелковатая для любых судов, кроме маленьких лодок, однако об этом взяла на себя заботу сама река, с изрядной быстротой размывавшая и уносившая прочь красную глину. Разделенная надвое, Нади до сих пор быстра в обеих ипостасях, но быстрота течения новой отнюдь не мешает волам перетаскивать лодки в обход порогов. Набольший В Хане попросил нас пробить такой же канал в обход Катарактов, вверх по реке, чтоб лодки, добирающиеся до Гаона, могли дойти и до Ханя, но наши купцы, как и следовало ожидать, этому воспротивились.

Я тоже. Сопровождаемый Хари Мау, я сам выехал с землемерами осмотреть возможные маршруты, и всюду положение оказалось гораздо хуже: и склоны круче, и скал куда больше. Все согласились на том, что рытье канала займет долгое время, а в результате канал, возможно, окажется непригодным для лодок любой величины, поскольку тащить их придется вдоль многоступенчатой лестницы из крутых излучин. Так я и ответил Набольшему В Хане: во-первых, ему придется платить нашим работникам, а во-вторых, работы здесь не на год и не на два. Тогда он предложил прислать работников от себя, но предложение мы отвергли.

* * *

Как видишь, выше изображен все тот же, прежний узор. Означает ли он, что я намерен продолжать эту блажь? Несомненно. Знаю, Крапива всего этого не прочтет. Не прочтут этого и мои сыновья… вернее сказать, сыновья, оставленные мною на острове Ящерицы.

[Крапива прочла. Мы с Копытом тоже. – Шкура]

Не прочтут этого и мои сыновья, за исключением разве что Жилы. Ну и странное же это было дело – кстати, не забыть бы написать о сем поподробнее – идти в Пахароку, зная, что Жила опередил нас! Не мог ли он последовать за мною с Зеленого в Круговорот, а из Круговорота – обратно, сюда? Разумеется, нет… Однако жизнь порой складывается еще причудливее, а потому расставаться с надеждой я не спешу.

Приходил Бахар. Сообщил, что нас снова оттеснили назад, едва ли не к самому поселению. Работу пришлось прервать, но не настолько, чтоб вновь рисовать три круговорота. По крайней мере, я так думаю.

Человек он, этот Бахар, тощий, робкий. Каким образом такому досталось имя, означающее, что он толст? За разговором он то и дело ерошил пятерней всклокоченную бороду, закатывал глаза, всем видом показывая, что все пропало, что еще день-другой, и поселение падет, и нас, мужчин, перережут, точно козлов на бойне, а детей наших угонят в рабство, а над женами надругаются. По счастью, моя беззаботная трескотня его, кажется, несколько ободрила. Бедняга Бахар! Представь, каково живется человеку доброму, порядочному, однако постоянно ожидающему беды, а весь круговорот полагающему ворами и убийцами?

У меня есть жена из Ханя, если остальные еще не умертвили ее. Мы зовем ее Чота, и это имя (означающее «крошка») подходит ей как нельзя лучше.