Подняв взгляд, я обнаружил прямо над нами нечто настолько громадное, темное, что в тот момент оно показалось мне куда больше грозовой тучи. До сих пор помню (и до конца дней не забуду), как, разглядев в темноте длинные кривые рога среди россыпей звезд, на миг почувствовал, будто они вправду тянутся к самому небу и, стоит исполинскому зверю качнуть головой, погасят, выколют звезды, словно глаза. Еще мгновение, и рога исчезли из виду: зверь склонил голову, готовясь броситься на нас. Я, выстрелив по нему над головой Малыша, передернул затвор с невероятной, на мой взгляд, быстротой так, что обычное «клац-клац» сдвинутого туда и обратно стебля слилось в единый звук наподобие хлопанья дверью, вновь выстрелил, не прижав, как положено, приклада к плечу, и в буквальном смысле слова полетел с ног, распростершись навзничь среди уходящих в песок корней. Под злобную дробь клыков Малыша я подобрал ружье, судорожно дернул спуск, даже не представляя себе, куда целю – в рогатого зверя, в Малыша или в собственную ногу, и, впопыхах позабывший, что не дослал в патронник новый заряд, крайне удивился, не услышав выстрела.

Думаю, продолжалось все это секунду, а может, две. Затем я кое-как поднялся на ноги, вновь передернул затвор, но, ничего не видя и слыша только сопение Малыша, поднял предохранитель. Знаю, сейчас ты, драгоценнейшая моя Крапива, обвинишь меня в преувеличении, но я вправду споткнулся об один из огромных рогов и лишь после этого понял, что громадный зверь лежит без движения передо мной. Споткнувшись, я едва не упал снова – точнее, упал бы наверняка, кабы не успел ухватиться за плечо поверженного гиганта.

Исследовать добычу пришлось ощупью, поскольку зверь, сам черный как смоль, лежал в непроглядной тьме под теснящимися друг к дружке деревьями, как правило, немногим выше пяти кубитов каждое, однако густо поросшими жесткими, мясистыми, остроконечными, ярко-зелеными, невзирая на холод, листьями чуть длиннее второго сустава моего указательного пальца.

Да, зверь этот оказался поистине огромным, и я еще не успел оценить его величины по достоинству, когда из зарослей, завывая от восторга, словно пара гончих псов, с треском выломились Он-Загонять-Овцы и его сын.

– Крушибык, – вновь и вновь повторяли они. – Ты убить крушибык, Бивень!

Хозяйский сын, споро отрубив зверю хвост, украсил им мой ременный пояс, отчего я почувствовал себя полным идиотом, но, рассудив, что таков местный обычай, не стал снимать его и даже не намекнул на недовольство, дабы не обидеть новых друзей. Вот когда мне живо вспомнилось сказанное тем, другим Бивнем об обычаях их расы, заставив задуматься, во что же я нас втравил! Если уж наши собственные обычаи, как всем известно, сильно разнятся от поселения к поселению (думалось мне), то обычаи иной расы, должно быть, вправду причудливы. Так оно на поверку и оказалось.

Ну вот. Все хоть сколько-нибудь интересное я тебе уже рассказал, а остальное изложу как можно короче и, таким образом, закончу писать обо всем этом прежде, чем отправлюсь спать.

С невеликой, не слишком-то ценной помощью с моей стороны Он-Загонять-Овцы с сыном освежевали крушибыка в темноте. Я отрубил от туши заднюю ногу и попытался взвалить ее на плечо, по возможности не перепачкав в крови пулевое ружье, закинутое за спину прикладом кверху, однако не очень в сем преуспел. Они же вдвоем потащили к шалашу шкуру, причем шкура крушибыка оказалась так тяжела, что сын раз-другой, к немалому собственному стыду, падал наземь под ее весом. Что до меня, я притащил к костру в десять раз больше мяса, чем требовалось, чтоб накормить досыта всех нас, общим числом семерых. «Семерых» – поскольку Малыш съел, по крайней мере, не меньше самого голодного из всей компании, то есть, вне всяких сомнений, твоего любящего мужа.

На время поддавшись соблазну пропустить вот это, следующее наблюдение, я повел было рассказ дальше, однако к месту оно здесь или нет, сейчас расскажу тебе нечто очень и очень странное. По дороге обратно, к стоянке Он-Загонять-Овцы, им с сыном пришлось изрядно потрудиться, протаскивая громадную скатанную трубкой шкуру сквозь гущу зарослей, столь часто преграждавшую путь мне. Казалось бы, мне, заметно превосходившему обоих ростом, да еще с громоздкой (право слово, весила она не меньше наших близнецов) задней ногой крушибыка на плече, разлапистые, искривленные ветрами деревца должны были мешать, самое малое, в той же мере…

Однако не тут-то было. По пути обратно на моем лице и плечах, сплошь исцарапанных их ветвями, не появилось ни единой новой царапины. Да, ляжка, закинутая на плечо, то и дело задевала листву, но ни за что ни разу не зацепилась, даже слегка. Вот этого я объяснить не в силах. Определенно, ветви не раздвигались передо мною сами собой! К тому времени, как мы закончили свежевать крушибыка, небо из темного сделалось серым, и их движение я бы непременно заметил и, кстати, услышал. Могу сказать лишь одно: казалось, куда бы я ни направил взгляд, впереди виднелся чистый, свободный путь для меня и моей ноши, а стоило мне двинуться вперед, увиденное полностью подтверждалось на деле.

К стоянке мы вышли с рассветом. Завидев нас, Она-Брать-Ягоды вскочила на ноги с воплем, разбудившим и ее недужную дочь, и Взморник, на что ни та ни другая ничуть не обиделись. Вскоре мы все принялись за еду, и, хотя каждый съел немало, уверен, я проглотил больше всех – так много, что Он-Загонять-Овцы не мог скрыть изумления пополам с восхищением. Даже хозяйская дочь, еще накануне вечером лежавшая пластом, управилась с изрядной порцией – у нас дома, на Ящерице, под такую потребуется одна из самых больших тарелок.

После еды Она-Брать-Ягоды показала нам, как закоптит остальное, соорудив из зеленых ветвей нечто наподобие вешала для тонких полосок мяса. Попутно мы сговорились, что Он-Загонять-Овцы с сыном помогут нам со Взморник перетащить к шлюпу мясо, сколько сумеют унести, а взамен им останется шкура (шкуру Она-Брать-Ягоды к нашему уходу со стоянки уже начала выскабливать) и, конечно, остатки туши крушибыка.

Сопровождаемые Малышом, мы вчетвером вернулись к убитому зверю, нагрузились нарубленным мясом, двинулись сквозь мелколесье к морю и вышли на берег невдалеке от шлюпа. Крайт, оказавшийся на борту, встретил наше прибытие едким сарказмом, попрекая нас со Взморник кровожадностью, достойной ингуми, и не в меру буйно смеясь над собственными остротами. Пока мы с тобою, Крапива, не поняли, что патера Кетцаль – ингум, я полагал, будто чувство юмора присуще исключительно людям. Опыт общения с Крайтом не раз заставил