мальчуган – острогой. Тогда я, недолго думая, поднял кверху ствол пулевого ружья, чем заслужил одобрительные кивки хозяев, и Взморник, видя это, тоже, подобно женщине, подняла кверху руку.

Приглашение разделить с ними трапезу мы приняли весьма охотно. После ужина я выменял у хозяев на две серебряные булавки мягкую шкуру несколько меньше той, которой укутал девочку, объяснив, что мерзну.

Он-Загонять-Овцы (также обнаженный до пояса) прорезал в середине шкуры дыру для головы, а затем отрезал от края длинный тоненький ремешок и обвязал им меня вокруг пояса, будто брючным шнуром, превратив мое приобретение в грубоватую, но теплую кожаную рубаху с рукавами по локоть.

– Ты остаться, – настойчиво предложил он. – Она-Брать-Ягоды сделать для ты вместе.

Этого «сделать вместе» ни я, ни Взморник не поняли. Тогда он вынес из шалаша пару прекрасно сшитых башмаков из сыромятной кожи, указал нам на швы, и я, возможно, с излишним пылом предложил ему серебряную шейную цепочку, если Она-Брать-Ягоды возьмется изготовить такую же пару для Взморник, так как продемонстрированная нам пара окажется ей чересчур велика. После недолгого спора мы сговорились на том, что башмаки сойдут и без украшений, а я прибавлю к шейной цепочке еще одну, третью булавку.

Стоило нам сторговаться, башмаки Она-Брать-Ягоды сшила менее чем за час, свернув и обрезав кожу вокруг ступней Взморник, проделав в ней дырочки одной из полученных от меня булавок, а затем быстро сшив при помощи большущей костяной иглы. Крой их оказался проще простого: один кусок пошел на подошву и боковины, второй стал носком и верхом, а третий – задником.

Между делом я, изображая неведение, спросил Он-Загонять-Овцы, что стряслось с его дочерью.

– Ингум кусать, – отвечал он, ткнув пальцем во внутреннюю часть собственного бедра.

Взморник сообщила ему, что несколько дней назад ингум укусил Малыша, однако нас не тронул.

Он-Загонять-Овцы понимающе кивнул.

– Бояться Сосед-человек.

Когда же я спросил, кто такой этот Сосед-человек, он рассмеялся и указал на колечко, подаренное мне Взморник.

– Ты – Сосед-человек.

– Соседи здесь много, – пояснила Взморник его супруга и, сделав паузу, смочила во рту жилу, которой сшивала кожу. – Много костер жечь. Сосед-человек идти, говорить Соседи, – добавила она, кивнув мне.

Я указал взмахом руки на песчаные земли, поросшие густым кустарником, преграждавшим нам путь большую часть дня.

– А много ли Соседей здесь, рядом?

Она-Брать-Ягоды энергично закивала, не отводя взгляда от шитья.

– Много Соседи. Много огонь.

Ее сын выставил напоказ ладони с растопыренными пальцами.

– Убивать Сосед – нет.

Его отец вновь рассмеялся.

– Он убивать – нет. Менять кровь Сосед, – пояснил он и присовокупил к сему несколько фраз на совершенно незнакомом мне языке.

– Сосед убивать вас? – невольно сбившись на его говор, уточнил я.

Он-Загонять-Овцы отрицательно покачал головой.

– Убивать ингум.

К тому времени, как Короткое Солнце скрылось за горизонтом, Она-Брать-Ягоды заканчивала шитье при свете костра. Земля здесь шла на подъем, становилась темнее, не столь песчаной, и деревья стали заметно выше. Вскарабкавшись на самое подходящее, я сумел вновь разглядеть огни костров, привлекших наше со Взморник внимание двумя ночами раньше, причем число их значительно увеличилось. Странное дело… как же мы, долгое время пробираясь сквозь заросли, не набрели хотя бы на одно из кострищ? Стоя на прочной, удобной ветке, я довольно долго разглядывал огни в темноте, строил догадки и лишь после спустился вниз.

* * *

Спать мы улеглись на земле, «ромашкой» – то есть ногами к огню, а головами наружу. В тепле и удобстве я, скорее всего, уснул бы немедля и проспал до утра, несмотря на решение, принятое, стоя на ветке дерева, однако обстоятельства к этому нисколько не располагали. Трясущийся от холода, я жался к Взморник и, стуча зубами, честил себя на все корки: нет бы выменять шкуру зелюка для себя, и пускай обескровленная девчонка мерзнет!

Взморник, нужно отметить, уснула сразу же, только сон ее оказался на редкость тревожным: то и дело вздрагивала, ворочалась, не просыпаясь, а порой заговаривала. Большую часть сказанного я, правда, не понял – казалось, она говорит на полудюжине разных, ничуть не похожих один на другой языков. Раз вроде бы умильно просила кого-то о чем-то, а еще раз четко, внятно воскликнула: «Да, Матушка! Иду, Матушка!» Спустя какое-то время мне почудилось, будто она вот-вот запоет во сне, затянет ту самую песню, которую пела, сидя нагишом на омываемом волнами камне, и в этот миг я, как и замышлял с самого начала, не будя ее, поднялся с земли.

Ночь та выдалась тихой, ясной, изрядно холодной. Убедившись, что нож Жилы на месте, я подхватил пулевое ружье и оглядел небо в поисках Крайта – как всем известно, ингуми склонны возвращаться туда, где однажды добились успеха. Нет, в небе не оказалось ничего, кроме ярких холодных далеких звезд да Зеленого, зловеще нависшего над горизонтом с востока.

Ночью карликовые деревца полуострова (и днем-то отнюдь не подарок) сделались сущим кошмаром – хлестали в лицо шипастыми ветками, стоило лишь на миг опустить поднятую для защиты руку либо пулевое ружье. То и дело мне приходилось останавливаться и прорубать себе дорогу сквозь особо густые заросли, причем на ощупь; таким образом, путь длиной в пол-лиги отнял у меня никак не меньше двух часов.

В какой-то момент я, обессилевший, здорово сбивший ноги, одолеваемый мучительным соблазном вернуться обратно и лечь, остановился, оглянулся назад и вопреки здравому смыслу не на шутку обрадовался, обнаружив, что наш костер еще виден отсюда, хотя и кажется столь же далеким, как звезды. Вообще говоря, ближние, кроме Свина, патеры Шелка и тебя, Крапива, крайне редко внушали мне искреннюю любовь (симпатии – дело другое), но в этот миг я почувствовал то же самое, что наверняка обыкновенно чувствовал Шелк. Ледяной ветер, кривые, ни на что не годящиеся карликовые деревца, истощенная земля под ногами – все вокруг казалось враждебными, чуждыми тварями вряд ли хоть чем-нибудь лучше, а может быть, даже хуже Крайта. Нам шестерым пришлось столкнуться с ними минувшим днем и предстояло столкнуться назавтра, а посему… какое чудо, какое счастье, что нам выпало противостоять им вместе!

Конечно, чувство это ослабло, как только я отвел взгляд, однако окончательно не исчезло. Жизнь вроде моей жизни здесь – во дворце, при множестве важной работы да при еде в изобилии – разумеется, хороша… да, хороша, вот только тем, кто живет ею, подобно мне, никогда не изведать чувств, испытанных мною той ночью, среди зарослей, когда я, бросив взгляд назад, вверх по склону, увидел одинокий багровый отсвет скромного костерка, разведенного Она-Брать-Ягоды. Поверь,