– Позволь еще раз напомнить, – продолжил Сосед, приведший меня к костру, – что ответить тебе придется от имени всей своей расы. От имени каждого человека одной с тобой крови. Включая всех женщин и детей.

– Да, помню.

– Мой выбор пал на тебя, поскольку я надеялся склонить суждение вашей расы в нашу пользу, выбрав человека, склонного отнестись к нам благожелательно, – пояснил он, небрежно, едва заметно указав на колечко, подаренное мне Взморник перед тем, как покинуть шлюп. – Если тебе угодно поставить подобный выбор особы, представляющей весь род людской, нам в вину, сему ничто не препятствует.

– Разумеется, нет, – ответил я.

– Благодарю тебя. Вот наш вопрос. Как я уже говорил, почти все мы оставили этот круговорот. Сегодня мы дарим его вам, называющим себя людьми, о чем я также уже говорил. Не станете ли вы, люди, его новые обладатели, возражать, если мы будем время от времени навещать его, как нынче ночью?

– Ни в коем случае, – ответил я, но тут же, сообразив, что ответ можно истолковать двояко, поспешил поправиться: – У нас никаких возражений нет.

– Этот круговорот положил нам начало. Ты говорил о сотне и тысяче лет. Здесь есть скалы и реки, деревья и острова, почитаемые нами на протяжении многих тысячелетий. В одном из таких мест мы сейчас говорим с тобой. Спрошу еще раз: позволено ли нам навещать его и прочие ему подобные?

– Приходите, когда бы ни пожелали, и оставайтесь здесь сколько угодно, – ответил я, изо всех сил стараясь выдерживать церемонный тон. – Наш круговорот – ваш круговорот.

– Спрошу в третий раз, а более спрашивать не стану. Дай ответ от имени всего людского рода. Гости зачастую неудобны, беспокойны, обременительны. Ваши обычаи чужды нам, вам чужды наши. Должно быть, они нередко будут казаться вам иноземными, варварскими, неразумными. Позволено ли нам бывать здесь?

Я призадумался, охваченный внезапными опасениями.

– Не собираетесь ли вы, как ингуми, чинить нам зло?

Сидевшие вокруг костра встрепенулись, но что было тому причиной – веселье ли, недовольство – с уверенностью сказать не могу.

– Нет, – отвечал Сосед, приведший меня к костру. – Чинить вам зло мы не собираемся, а отбиваться от ингуми поможем всем, что только в наших силах.

Остальные кивнули, а я невольно сглотнул, хотя горло не уступало в сухости коленям.

– Мы рады будем вас видеть. Знаю, я это уже говорил, но не могу понять, как еще… разве что повториться. Навещайте подаренный нам круговорот, когда бы ни пожелали, а когда бы ни пожелали, возвращайтесь к себе… все в вашей воле. Говорю сие от лица каждого из людей, будь то мужчина, женщина или ребенок, как представитель всего человечества.

Сидящие у костра ощутимо расслабились. Да, понимаю, сколь странным покажется это тебе, дорогая моя Крапива, но так оно и было. Конечно, я ничего не увидел и не услышал, однако почувствовал, что напряжение пошло на убыль. Все они словно бы сделались (а может, и вправду сделались) меньше ростом. Лиц их я по-прежнему разглядеть ясно не мог – нет, просто тень, укрывавшая лица Соседей, стала не так темна, будто прежде каждый прятал лицо под невидимой для меня вуалью, а теперь собравшиеся откинули вуали назад.

Сосед, приведший меня к костру, поднялся, и я поднялся на ноги тоже.

– Упомянув о спутнице, ты называл ее Взморник, – едва ли не беззаботно напомнил он, – но собственного имени, имени человека, на время ставшего каждым из сородичей, нам так и не назвал.

– Меня зовут Бивнем, – представился я и протянул ему руку.

Сосед ответил на рукопожатие, и в этот раз я почувствовал, запомнил его ладонь – изрядно твердую, словно бы густо поросшую жесткой короткой шерстью… а кроме этого, пожалуй, не стану говорить ничего.

– Меня тоже зовут Бивнем, – сообщил он.

Казалось, меня удостоили неслыханного комплимента, настолько лестного, что я не нашелся с ответом.

Сосед поднял руку, указывая в темноту. Ростом он, как я уже говорил, был необычайно высок, однако все его руки оказались чересчур длинными даже для столь рослой особы.

– Теперь ты отправишься назад, к спутнице? К костру, у которого она и прочие лежат спящими?

Стоило ему указать направление, крохотный костерок Она-Брать-Ягоды показался мне совсем близким.

– Я охотился, – сообщил я Соседу, – и оставил на дереве пулевое ружье. Вначале нужно забрать его.

– Вот оно.

Взглянув в указанную сторону, я вправду заметил невдалеке, за деревьями, алые отблески пламени на отшлифованной, маслянисто блестящей стали. Висело ружье слишком, чересчур близко, чтоб оказаться моим, однако я подошел ближе, снял его с обломанной ветки, куда сам же недавно повесил, и, как всегда, перекинул ремень через правое плечо. Когда же я обернулся, чтоб помахать Соседям на прощание, на прежнем месте их не оказалось. И мой тезка, и прочие исчезли.

Знаю, Крапива, ты наверняка подумаешь, что это сон, не слишком отличавшийся от сна о тебе в той злополучной яме – того самого, в котором ты принесла мне ковшик воды. Нет, ошибаешься. Признаться, порой случившееся вправду кажется мне очень похожим на сон, однако снов я, как и любой из людей, видел великое множество и сновидение от яви могу отличить без ошибки.

* * *

Не видя больше костра Соседей, я заплутал. Заплутал, хотя прекрасно знал: чтоб вернуться к стоянке Он-Загонять-Овцы, нужно всего-навсего идти в гору. Казалось бы, задачи проще не придумаешь, однако я снова и снова обнаруживал, что иду по ровной земле либо вниз по пологому склону, а стало быть, к морю, причем всякий раз был твердо уверен в верности взятого курса.

Спустя два или три часа этих бестолковых блужданий я сообразил, что должен бы с ног падать от изнеможения, однако ничуточки не устал. Да, пить хотелось зверски, а проголодался я так, что мои зубы казались острыми, точно ножи, но – ни малейшего утомления, ни даже боли в сбитых ногах… чудеса, да и только!

Примерно в это время я и услышал треск сломанной ветки и шорох в потревоженных крупным зверем кустах. Не нуждаясь в прочих предостережениях, я сдернул с плеча пулевое ружье, сдвинул книзу предохранитель, но тут из темноты донеслось знакомое сопение Малыша, легонько ткнувшего мне в живот рылом. Вот уже дважды я едва не застрелил его, и это показалось мне крайне забавным, словно рассказываемые лесорубами, поставляющими нам бревна, байки о каких-нибудь до смешного нелепых ситуациях, повторяющихся снова и снова. Со смехом опустившись на колено, я почесал Малыша за ухом и сказал ему, что в самом деле очень рад его видеть, причем