не управимся, а во-вторых, Махават даже ночует при нем, на конюшнях.

Нет, поиски подходящего животного придется поручить кому-то еще. У меня и других дел по горло, и сам я постоянно у всех на виду.

Так, вот и завтрак.

Поднос с завтраком принесла Чанди. Расспрашивая о моем здоровье, она изо всех сил старалась не поворачиваться ко мне расцарапанной щекой. Спросив, что с ней стряслось, я ожидал ответа: упала. (Давно ли я в последний раз вспоминал старого генералиссимо Оозика? Сдается мне, еще в те времена, когда мы с Крапивой писали ту книгу.) Однако Чанди удивила меня, ответив, что гуляла в саду, наклонилась сорвать розу и оцарапалась о куст. Один из местных сортов роз цветет почти постоянно, а значит, ее история не так уж нелепа, как может показаться со стороны, да вдобавок выдумана довольно изобретательно, свежа…

Но все-таки выдумана. А дело наверняка в драке с одной из прочих жен – нетрудно догадаться, с кем именно. Поразмыслив, я велел ей прислать ко мне Пехлу, и Чанди, вмиг побледнев, притихнув, вышла за дверь. Она ведь считала себя моей фавориткой, а стало быть, понять, что произошло, отнюдь не сложно.

* * *

Вернулся (едва не написал «домой»). Два дня под дождем, в грязи, в сырости… Рана ноет, правая лодыжка побаливает, но ничего – главное, здесь сухо и уютно. На дворе вечер: большие часы показывают без малого восемь.

Видел бойцов. Дела хуже, чем я полагал. Треть разослал по домам. Хари Мау возражал так бурно, что я испугался, как бы не пришлось посадить его под арест. Говорит: если враг пойдет в наступление, нам конец. Я объяснил ему все как есть: до конца дождей враг в наступление не пойдет, поскольку в такую погоду двое мальчишек с собакой запросто сдержат натиск сотни человек.

Через неделю отправленные мной по домам вернутся назад. (Сдается мне, по меньшей мере половину придется тащить на фронт волоком.) Вернутся, отошлем домой еще треть. Так я и объявил бойцам – во всяком случае, всем, кого успел повидать.

Перед отъездом снова говорил с главным садовником. Пытался дать ему денег на покупку козла. Садовник ответил, что корова куда как лучше, и он ее раздобудет. Вот и пойми этих людей…

На ужин подали мелкорубленую курятину, на обычный манер смешанную с перцем и фруктами. Блюдо это я вижу, самое меньшее, дважды в неделю, и посему оно не должно бы напоминать ни о чем особенном, но сегодня напомнило мясной пудинг, раздобытый нами на базаре в Уичотэ, о котором мне и следовало бы сейчас писать вместо всей этой обыденной чепухи. Только представь себе, во что превратилась бы эта повесть, пиши я обо всем в той же манере, в какой описывал выше повседневные дела: «Нынче, отскребая от облупившейся краски третий из грузовых рундуков по правому борту, загнал в палец – указательный, левой руки – занозу, а Взморник поцеловала больное место»!

Нет, такое, разумеется, невозможно: будь оно так, мы до сих пор оставались бы минимум в сотне страниц и от Взморник, и от рыбы-нетопыря, и от плавучих островов. Добрались бы разве что до Мукор с майтерой.

Как бы там ни было, мы – то есть я – выменяли в базарный день нечто вроде пудинга. Прежде мне ничего подобного видеть не доводилось, а женщина, торговавшая им, ручалась (естественно), что товар – хоть куда, и посему я рискнул выменять порцию на серебряную серьгу. «Пудинг» оказался вяленым мясом, размолотым в порошок, а после перемешанным с салом и сушеными ягодами нескольких разных сортов (два вида черных, один – красных, восхитительно терпкого вкуса, и еще один – зеленых, с фруктовым, насколько мне помнится, привкусом). На вкус, в общем и целом, недурно, однако, съев средних размеров ломоть, я двое суток чувствовал себя объевшимся, а пища эта чересчур походила на то, чем мы питались в последние дни – на закопченное Взморник мясо крушибыка.

Посреди ночи (до самой смерти ее не забуду) меня разбудил Крайт. Вернее сказать, не то чтобы разбудил, но, крадучись ко мне, потревожил Малыша, а уж тот разбудил меня.

– Нашел, – сообщил Крайт. – Нашел я этот Пахароку.

Я раскрыл было рот, но он, приложив палец к губам, кивнул в сторону кормы.

– Только идти туда долго. Дней десять, а то и больше.

У меня екнуло сердце. Я-то думал, нам со Взморник предстоит путешествовать вместе еще, самое меньшее, месяц…

– А шлюпка еще там?

Крайт настороженно обвел взглядом соседние лодки, блеснув змеиными глазами в свете Зеленого, и я удивился: отчего он боится, как бы люди с них его не услышали, если его голоса не слышит даже Взморник?

– Да. И свободных мест на борту до сих пор куча. Одна из тамошних женщин сказала, около половины… хотя их поселение полным-полно приезжих, желающих отправиться в полет.

– Что там за поселение? Приличное, вроде Нового Вирона? Или, скорее, наподобие этого? – спросил я, указав взмахом руки на прибрежные хижины.

Крайт, хмыкнув, осклабился.

– Скорее уж, вроде одного из наших, дорогой папенька. Тебе придется не по вкусу.

– Что это значит?

– Ну да! Я объясню, а ты меня снова вруном в лицо назовешь?

– Ты и есть врун, Крайт. И сам знаешь это прекрасно. Куда лучше меня.

Крайт, гневно насупившись, пожал плечами.

– Ты с Он-Держать-Огонь говорил?

– Нет. Только с теми, кто еще не спал и изъявлял желание со мной поболтать.

На время умолкнув, он оглядел меня, словно взвешивая на весах. На каких? Этого я не смог себе даже представить.

– Взморник с собой возьмем?

– Сначала послушаем, что она сама скажет, – уклончиво ответил я. – По-моему, ей не слишком-то хочется лететь с нами неизвестно куда.

– Она сделает, как пожелаешь ты. Зачем вынуждать ее догадываться, чего ты желаешь?

– Тогда я ее с собой не возьму. И Малыша не возьму тоже. Кажется, весь этот материк покрыт лесом…

Тут я представил себе Малыша, живущего естественной для себя жизнью в местном лесу. Имеются ли на Затени дикие гусы, я не знал, но, очевидно, в подобных местах должно было найтись все, что ему нужно для счастья.

– В окрестностях Пахароку леса такие же?

– Даже лучше. Вверх по реке деревья куда как выше. И выше, и древней, и не такие вялые.

– Значит, там и отпущу его. На волю. Зачем лишать его радости?

– Да, раньше надо было сказать: его мы в любом случае с собой взять не сможем. С животными на борт