и всем другим, Сергею, Николаю… 1 Обнимаю, благословляю, люблю моего дорогого Костю и желаю, чтобы пришел час нашего свидания. Один Бог знает, как и с какими новостями соберемся мы вместе, и нам остается только надеяться, молиться и подчиняться его святой воле! Твоя мать, которая тебя любит. А.

Тут у меня полились слезы из глаз. Я увидел, с какою родительскою нежностью мама меня любит. Это меня тронуло до глубины сердца, и я бросился на колени и с жаром стал молиться Богу за нее и за бедную Адини; потом я стал целовать с умилением мой маленький портрет мама.

Два письма от братьев меня несколько развлекли. Слезы у меня обсохли, и я мог снова выйти на верх. Но все-таки мне было очень трудно и, к счастью, Самойло Иванович2 позволил мне спуститься на низ. Я тотчас принялся читать другие два письма – папа и Саши. Вот они:

Царское Село. 9 июня 1844 г.

По приезде моем сюда получил я два твоих милых письма, любезный Костя, и радуюсь душевно, что благополучно совершил свою поездку и с полным усердием принимаешься за службу. Я надеюсь, что чувство долга тебя поддержит и что будешь уметь, готовясь на свое ремесло, с усердием и прилежанием и полною любовью, приобресть уважение твоего начальства и твоих товарищей по службе; в том да поможет тебе милосердный Бог и возвратит к нам целым и здоровым.

Здесь предлежит нам жестокое испытание. Бедная наша Адини в весьма опасном положении. Отчаиваться было бы грешно, но должно нам всем с покорностью и безропотно покориться воле Божией; Ему лучше известно, что нам нужно, сколько оное для нас и непонятно. Смиренно будем же ожидать, что Он определит. Ты же ищи крепости и утешения у Него же с полною покорностью и надеждою. Обними Федора Петровича и всем твоим поклонись. Да хранит тебя всемилосердый Бог нам в утешение… Целую тебя душевно. Твой навеки старый друг, папа Н.

Тут я весь залился слезами и снова усердно молился Богу. Далее я прочел письмо Саши.

Царское Село. 9/21 июня 1844 г.

Прости меня, любезный Костя, что до сих пор не отвечал тебе на твое милое письмо, но мне столько было хлопот все это время, что я ни минуты свободной не имел.

Третьего дни папа воротился благополучно из Англии; мы с братьями ездили к нему на встречу в Петергоф.

К несчастью, причина его скорого возвращения столь для нас грустна! Тебе, вероятно, писали, что бедной нашей Адини хуже; наконец, доктора объявили нам третьего дни, что нет уже никакой надежды. Ты можешь себе представить, как это нас поразило.

Нам остается только молиться Богу. Впрочем, да будет воля Его. Вот одно утешение на этом свете в подобных случаях, ибо оно нам напоминает, что мы все созданы для другой жизни. Не могу более писать. У меня слезы так и льются. Обнимаю тебя от всей души. Твой верный брат и друг. Александр.

1 июля 1844 г. <..>

А дома! В Петергофе! Эта мысль наводит на меня тоску невыразимую. У меня в душе какое-то чувство тяжелое, которого не могу объяснить. Оно так и рвется. Множество воспоминаний вдруг в ней теснятся… Это все меня так и душит. Я сам не знаю, что со мною делается. И ничего этого не выходит наружу. Все остается внутри, и тем больше меня томит и мучает. О Боже мой! Боже мой! Адини! Бедная, что с ней делается? Мама, папа, которые, говорят, с горя как бы десятью годами состарились! А я у Нордкапа! На том краю света, ничего не вижу, не слышу, тоскую. И скоро ли это ужасное положение мое кончится?

24 июля 1844 г. В 4 часа меня разбудили на вахту. Ночью сделался противный ветер. Наконец, пройдя брантвахту[210] и сделав еще два поворота, вызвали всех наверх. Мы убрались парусами, привели к ветру и, наконец, раздалась блаженная команда: «Из бухты вон, Отдай якорь». Кончен поход. Мы дома. Мы воротились. Архангельский поход был, а не есть…

Папа мне сказал: «Бог нам ее еще сохранил. Она еще жива, но вот и все, что можно сказать об ней». Папа повел меня в церковь, стал на колени, мы последовали за ним, и тогда я стал усердно молиться. Сперва я благодарил Господа Бога за то, что Он привел нас так счастливо домой, а потом молил Его за бедную нашу Адини.

Когда папа встал, у него были слезы на глазах. Он меня поцеловал и сказал: «Продолжай как начал».

29 июля. Адини больше нет на свете. Да будет воля Твоя.

30 июля. Ужасно первое утро! Панихида утром, панихида вечером. Обедня. Первая ектенья[211] без нее! Отрадные слезы. Адини уж больше нет на свете. Одна отрада в молитве.

31 июля. Сегодня день смерти Адини[212]. Теперь мы оплакиваем другую Адини. Утром в 10 часов была коротенькая молитва перед Адини. Потом мы подошли к ее постели и перенесли в другую постель, вечную, тихую.

Мисс Г[игинботом] упала без чувств. Мы все рыдали. Адини лежит в гробе. Мы все за него схватились, подняли, понесли. Я шел с левой стороны у ног ее. У меня впечатлелось навсегда ее лицо в эту минуту. Мы ее понесли через сад в церковь и поставили ее на стол. Там дослужили панихиду, потом обедню, и вечером опять панихиду.

1 августа 1844 г. Гроб поставили в Адинин ландау[213]. Мы сели верхом и поехали шагом. Адини навсегда оставила Царское Село.

3 августа. Гроб стоит закрытый, но 3 августа его открыли. Мы с ней в последний раз простились. Папа и мама ее благословили и последние поцеловали. Мы ее в последний раз видели до минуты общего соединения.

4 августа. Настал, наконец, тяжелый последний день. Не забуду я никогда, как гроб понесли, как папа вполголоса сказал: «С Богом», как гроб медленно стал опускаться в тихую могилу, как мы все бросили на него землю, как, наконец, я в последний раз взглянул на него в глубине могилы – и все исчезло с лица земли, что было Адини.

[23 апреля 1847 г.] Да благословит Господь милосердный твою помолвку, любезный Костя, и да будет тебе твоя Санни тем, что мне твоя мама вот скоро 30 лет. Этот решительный шаг – эпоха в твоей жизни, ибо не только в тайне, ты пред всем миром уже принадлежишь частию милому созданию, которое тебе вверило будущее свое счастие, все это требует от тебя сугубой осторожности и тщательного наблюдения за собою, чтоб все твое поведение