а я вступил в оживленный разговор с бароном Николаи. Мы были первыми, явившимися в приемную; но вскоре вся комната наполнилась блестящими военными и гражданскими сановниками, а также и дамами, которые возбуждали изумление своим красивым, изящным телосложением. Несколько времени мы разговаривали, поджидая, а затем меня провели в внутренние покои к императору Николаю. Едва я вошел в дверцу, как он быстро поднялся мне навстречу, протягивая руки, и с видимой искренней сердечностью поздоровался со мной.

– Мистер Даллас, – были его первые слова, – очень рад видеть вас в России. Благодарю вас за милую гостеприимную встречу, которую оказали вы мне на вашем корабле. Никогда не видывал я более славного судна. Я знаю, что когда я удалился, то вы узнали меня; но догадался ли кто-нибудь, пока я был еще на судне? Я видел ваш корабль в момент его прибытия, на обыкновенной походной ноге, – мне не хотелось осматривать его прибранным. Дивное судно! Я намерен послать несколько своих офицеров в Соединенные Штаты для обучения корабельной технике и попрошу вас снабдить их письмами, чтобы облегчить им успех в науке. Не уговорите ли вы капитана Никольсона отложить свой отъезд до следующей пятницы, когда в нашем адмиралтействе спустят новый двадцатипушечный корабль? Мне приятно было бы, если бы он присутствовал при этой церемонии и высказал свои замечания.

Я старался отвечать на все вопросы, которыми он засыпал меня. Потом он спросил, как обстоит дело с волнениями в Канаде[217], и заметил, что когда правительство начинает притеснять и забывает свои обязательства относительно колонии, то он считает вполне законным восстание и отпадение от метрополии. Я отвечал, что мало верю в пресловутое стремление канадцев к независимости, что недовольство давно уже растет там, но что, по моему мнению, население мало обнаруживает энергии и единения, так что вряд ли пойдет на решительные действия.

В конце разговора он снова пожал мне руку, а я поклонился и вышел. В перерыве разговора я передал ему свои кредитивные грамоты[218], но он положил их на стол, даже не открывая. На мои уверения, что Соединенные Штаты желают утвердить дружеское согласие между обоими правительствами, он ответил, что вполне уверен в искренности такого заявления и не останется в долгу перед нашим правительством в доказательствах истинной дружбы. Немедленно после этого меня провели к императрице, которая, между прочим, заметила, что наше правительство имеет обыкновение очень часто менять своих представителей в Петербурге, и желала знать, так же ли мы поступаем относительно других стран и не представляет ли это особого принципа нашей политики. Я отвечал, что такое явление совершенно случайно.

– Хорошо, – заметила она, – надеюсь, вы будете исключением, что Россия вам понравится и вы долго останетесь здесь».

После представления императору и императрице Даллас получил приглашение на обед во дворце. За столом Александра Феодоровна, которая довольно хорошо знала английский язык, много беседовала с Далласом об американской литературе и особенно о Фениморе Купере, романами которого в то время зачитывалась вся Европа. Все эти знаки внимания, в значительной степени обусловленные дипломатической учтивостью, произвели сильное впечатление на простодушного американца, который вырос на своей демократической родине в полном неведении придворного этикета, и потому придавал слишком большое значение всем словам своих царственных собеседников. Русская императорская чета своей обходительностью сразу покорила сердце Далласа, и все его отзывы о Николае Павловиче и его супруге звучат нелояльной симпатией. Не менее поразила Далласа широкая, роскошная жизнь и блестящий декорум[219] русской аристократии. С большими подробностями и с искренним изумлением описывает он балы, на которых ему постоянно приходилось бывать. Но мы пропустим все эти в сущности мало интересные детали и сосредоточим внимание лишь на отношениях Далласа к императорской семье.

Раз, уже в декабре 1837 года, Даллас ездил по Неве, закованной в ледяной покров, и с любопытством смотрел, как масса народа расчищала широкий ледяной путь среди реки. Он уже возвращался домой по Английской набережной, как вдруг навстречу ему промчались небольшие сани, запряженные одной лошадью. В них сидел, по-видимому, простой офицер, закутанный в синюю шинель, в шляпе с пером. «Я, – говорит Даллас, – прямо не заметил сидевшего в санях. Но вот он сделал рукой обычный жест, – поднес ее к шляпе, – и несколько раз кивнул мне головой, улыбаясь, как бы заставляя меня узнать его. Я успел еще снять шляпу и с почтением повернуться к нему: это был император всероссийский! Он быстро проехал дальше, и я заметил, что все, попадавшиеся ему порой, как бы инстинктом чуяли его приближение и быстро снимали свои шляпы». Дней через десять после этой случайной встречи Николай снова увидел Далласа на балу у графа Воронцова и, ласково пожимая ему руку, заметил:

– Полторы недели тому назад я встретил вас, и вы меня не узнали. А вот я никогда не забываю лиц, хотя бы видел человека всего пять минут!

Воронцова Николай заранее предупредил, что будет у него на балу, и просил, чтобы гости собрались к девяти часам.

– Боюсь, что это будет невозможно, ваше величество!

Однако император действительно приехал к девяти часам и оставался единственным гостем до одиннадцати. «Светская условность оказалась могущественнее его», – замечает по этому поводу Даллас. От Воронцова император поехал в театр, где в тот день шел балет с участием знаменитой Тальони. Но досмотреть спектакль до конца Николаю Павловичу не пришлось: ему доложили о страшном несчастии, – горел Зимний дворец. Немедленно поскакал он на пожар, и застал дворец уже объятый пламенем. «Подобного зрелища, – пишет Даллас, – я никогда не видывал. Император приказал, чтобы прекратили все рискованные усилия потушить или локализировать огонь, и пышный дворец со всеми сокровищами и произведениями искусства, собранными в нем, был предоставлен в жертву пламени. Кругом расположились колонны войск в полной парадной форме. Вся сцена напоминала торжественные похороны какого-то мощного монарха. Ходит много слухов и догадок относительно причины несчастия, но лишь один слух похож на правду, и все ему верят. Говорят, что несколько человек занимались в аптеке химическими опытами и нечаянно подожгли сосуд с легковоспламеняющейся жидкостью; огонь разлился и скоро принял страшные неукротимые размеры… Этот громадный пожар нимало не потревожил спокойствия в городе. Не было ни набата, ни гама, по улицам не гремели пожарные машины, народ не сбегался толпами. Наблюдение за огнем было поручено войскам и полиции, а они сделали все дело без шума, быстро и в полном порядке, чем вообще отличаются эти две корпорации».

«Весть о пожаре, – пишет Даллас через два дня, – быстро распространилась и завладела теперь всеобщим вниманием. Количество человеческих жертв определяют различно; одни