доводят цифру до двухсот, другие останавливаются на восьмидесяти; но один генерал, бывший на самом месте несчастия, прямо говорил мне, что погиб только один человек. Между тем, рассказывают, что несколько гренадеров поплатились жизнью, так как провалился пол, когда их послали спасать трон. Говорят еще, что император не терял надежды потушить огонь, пока над дворцом развевался еще императорский штандарт; но когда штандарт исчез в пламени, государь решил, что такова воля Божия, и не пожелал более рисковать жизнью своих офицеров и солдат. Одно время свита вдруг потеряла из глаз императора, и поднялось сильное беспокойство, но оказалось, что он отправился в свой рабочий кабинет собрать и спасти свои бумаги и вскоре снова появился из дворца с большой связкой в руках. Около четырех тысяч человек жили в этом колоссальном здании, и многие из них все свои средства к существованию получали от дворца. Много молодых девиц, состоявших при дворе в качестве фрейлин или в других подобных званиях, сразу лишились всех своих драгоценностей и прочего имущества и были совершенно разорены. Некоторые из них до такой степени перепугались, что убежали с пожарища и были разысканы лишь через двое суток у знакомых. Все-таки самые драгоценные предметы удалось отстоять. Эрмитаж остался нетронутым. Замечательная портретная галерея, украшавшая стены исторической залы полководцев, была спасена солдатами, самоотверженно бросившимися в огонь. Государственные регалии также были вовремя вынесены. Императрица, вернувшись из театра, сама отправилась в свои покои и позаботилась о своих драгоценностях. Замечательная малахитовая ваза, считавшаяся одним из самых ценных предметов, оказалась настолько тяжелой и громоздкой, что шестьдесят человек не в силах были сдвинуть ее, и она погибла. Что касается до яшмовых колонн, которые украшали стены в покоях императрицы, то их даже и не пытались спасти, и они превратились в порошок. Предполагаемые убытки простираются до пятидесяти миллионов рублей. Отдан уже приказ приступить к реставрации здания, и император заявил, что желает в сентябре следующего года снова переселиться в Зимний дворец».

Вследствие этого пожара, происшедшего ночью с 17 на 18 декабря 1837 года, императорская чета принимала новогодние поздравления в Эрмитаже. Вот как Даллас описывает эту церемонию, которая, очевидно, произвела на него сильное впечатление. «Для поздравления съезжаются все придворные, все гражданские сановники, все офицеры. Я прибыл к подъезду как раз в назначенный час и сразу заметил, что возведение фундамента для Зимнего дворца подходит уже к концу. Возле дверей Эрмитажа стояли шеренги слуг в ливреях, на лестнице тоже толпилась масса людей. Когда доложили мое имя, то к нам подошел назначенный нашим провожатым свитский офицер в мундире конвоя его величества и, раздвигая густую толпу, теснившуюся на дороге, провел нас мимо двух шеренг богато разодетых сановников и офицеров, вдоль длинного коридора, увешанного редчайшими картинами; наконец, мы пришли в зал, назначенный для иностранных министров. Вдруг широко распахнулась створчатая дверь в противоположном конце зала и из нее высыпал целый цветник фрейлин в богатых и великолепных национальных костюмах. С полной непринужденностью двигались они по обширному и пышному залу, причем выделялись их стройные фигуры и изящные туалеты… Мы разместились полукругом, по старшинству, с австрийским посланником во главе, а наши секретари в почтительных позах стали позади. Скоро почувствовалось приближение императора и императрицы из внутренних покоев дворца. Первыми показались камер-юнкеры в шитых золотом мундирах, белых лосинных панталонах, чулках и башмаках, с буклями, в шляпах и перчатках; их было около двухсот. Потом вышли церемониймейстеры, Литта, Лаваль, Нарышкин и другие, с знаками своего сана. Вслед за ними шли великие княгини и княжны, ставшие в ряд направо от нас; затем последовали великие князья Михаил и цесаревич, которые отошли немного в сторону и оставили свободный широкий проход для императора и императрицы. Когда вошли их величества, мы все поклонились сначала государыне, а потом государю. Императрица подошла сначала к австрийскому послу, по обычаю, дала ему поцеловать руку и несколько моментов поговорила с ним. Одета она была ослепительно. Когда она отошла от австрийского посланника, к нему обратился император, от души пожал ему руку и оживленно заговорил. Затем они пошли вдоль всей линии [иностранных министров], останавливаясь возле каждого. Когда наступила моя очередь, я также поцеловал руку императрицы и выразил радость по поводу того, что летнее путешествие принесло пользу ее здоровью.

– Да, я совсем было поправилась, – отвечала она, – но теперь опять чувствую себя совсем скверно. Я не успела еще оправиться от неожиданного потрясения во время пожара и не знаю, как вынесу сегодняшний день. По утвердившемуся обычаю мне приходится поздороваться и поговорить почти с четырьмя тысячами человек. Уж и теперь я еле стою на ногах от усталости, – что же будет дальше?

Я сказал, что ее вид совсем не выдает ее самочувствия и выразил искреннее сожаление.

– Но, быть может, – прибавил я, – радость, которую возбуждает во всех ваше появление, благотворно подействует на вас и даст вам силы и мужество перенести церемонию.

Император пожал мне руку и спросил, почему я не был в четверг у графа Воронцова.

– Я видел там мистрисс[220] Даллас и ваших дочерей, но вас тщетно искал глазами.

– К несчастию, ваше величество, я приехал слишком поздно. Я был сильно занят почти до одиннадцати часов. Но, конечно, никакие дела не могли бы меня удержать, если бы я знал, что встречусь с вашим величеством.

– Попросту говоря, – отвечал государь с улыбкой, – вы больше соблюдаете правила светского тона, чем я.

Императрица говорила со мной по-английски, а император по-французски. Обойдя весь полукруг, они оба повернулись, поклонились всему дипломатическому корпусу вообще и покинули комнату в сопровождении всей свиты. А вслед за ними длинной, блестящей вереницей удалилась и толпа фрейлин, соперничавших одна с другой красотою и костюмами. Когда дверь затворилась, мы могли уехать; я поспешил к своей карете, торопясь домой, чтобы скинуть тесный мундир».

По-видимому, Далласу удалось снискать искреннее расположение императора Николая. По крайней мере, он чуть не при каждой встрече милостиво беседовал с американским посланником и высказывал ему свои симпатии перед всеми. Так, раз на балу у графа Нессельроде он громко обратился к Далласу:

– Вы первый человек, который заставил меня при публике заговорить по-английски. Надеюсь, что вы не откажетесь почаще беседовать со мной и учить меня этому языку.

– С полной готовностью, – отвечал Даллас, – хотя вы говорите по-английски так хорошо, что мне почти нечему учить вас. Однако я все же принимаю ваше предложение, чтобы почаще пользоваться вашим вниманием.

Через несколько минут к Далласу подошел наследник и, поздоровавшись с ним, заметил:

– Третьего дня я, проезжая в санях, встретил