Забуга?». Это был унтер-офицер Кабардинского полка, недавно отличившийся и упомянутый в реляции. На вопрос государя раздался над его головою громкий голос: «Здесь, ваше императорское величество». Забуга, в одном белье, сидел на дереве, чтобы лучше видеть. Государь приказал ему слезть и, когда тот почти кубарем свалился на землю, государь поцеловал его в голову, сказавши: «Передай это всем твоим товарищам за их доблестную службу». Забуга бросился на землю и поцеловал ногу государя. Вся эта сцена, искренняя и неподготовленная, произвела на войско гораздо более глубокое впечатление, чем красноречивая речь, которой никто бы и не слышал. Войска с гордостью смотрели на мужественную красоту и царственную осанку своего государя и на прекрасного 19-летнего юношу, его наследника. Надобно отдать справедливость, Николай Павлович умел говорить от души горячее слово, которое шло прямо в душу. Выражение его лица в минуты благоволения было чрезвычайно симпатично. Его ласковое и простое обращение могло довести неопытного и непривычного собеседника до забвения его высокого сана. Зато в минуты гнева и раздражения его наружность мгновенно изменялась.

Государь был в самом лучшем расположении. Независимо от желания поблагодарить войска за их трудную и честную службу, он выражал свое довольство непривычною ему обстановкою, величественною природою, даже борою и наивными усилиями все делать и одеваться по форме; а между прочим, своеобразные отступления беспрестанно бросались в глаза ему, привыкшему к педантической точности в гвардии и при смотрах армейских войск. Говорят, что он сказал: «Я очень рад, что не взял с собою великого князя Михаила Павловича; он бы этого не вынес!». Говорят еще, что он приказал Вельяминову подать список разжалованных, которых было много в отряде. Это приказание он будто бы повторил два раза; но почему-то Вельяминов этого не сделал, по крайней мере до отъезда государя.

К вечеру бора начала утихать. Государь ночевал на пароходе, а утром 24 сентября пароходы снялись с якоря и пошли к Поти, откуда государь через Кутаиси поехал в Тифлис. Его путешествие по Закавказскому краю было неудачное и оставило в нем неприятное впечатление. Проезжая через Горийский уезд, где был расположен Грузинский гренадерский полк, государь увидел в лесу солдата, которого он принял сначала за туземца. Солдат был в рубищах, напоминающих солдатскую шинель и папаху. На вопрос государя солдат отвечал, что он третий год пасет свиней своего полкового командира, а прежде пять лет был в угольной команде. Это чрезвычайно рассердило государя. Вероятно, еще прежде ему было доложено о многих других действиях полковника князя Дадьяна по командованию полком. Этот штаб-офицер был нисколько не хуже других полковых командиров, но он был женат на дочери барона Розена, которым тоже государь был недоволен. В этом случае он явился козлищем отпущения за общие грехи, до некоторой степени неизбежные по местным обстоятельствам. По приезде в Тифлис государь перед разводом приказал снять с князя Дадьяна флигель-адъютантские аксельбанты (усердные исполнители сорвали их) и предал его суду за злоупотребления[215]. Впрочем, при этом же разводе он пожаловал звание флигель-адъютанта сыну барона Розена, гвардейскому поручику. В довершение всех неудач при выезде из Тифлиса, спускаясь с горы, лошади понесли экипаж, в котором сидели государь и граф Орлов; на крутом повороте экипаж опрокинулся, и государь упал на краю глубокого обрыва. К счастью, это падение не имело никаких серьезных последствий.

Высочайший приказ на имя кавказских войск от 16 ноября 1832 года

Храбрые воины!

Непоколебимому мужеству вашему вверил Я усмирение диких и необузданных племен дагестанских: лезгин, чеченцев, галгаевцев и карабулаков1, увлеченных к восстанию изувером Кази-муллой; водворение прочного между сими народами спокойствия и покорности правительству.

Подвиг сей совершен вами с успехом, ожиданиям моим вполне соответствующим. Повсюду поражали вы непокорных, и быстрого действия вашего не могли остановить ни бесчисленные препятствия, воздвигнутые на пути вашем самою природой, ни отчаянная храбрость мятежников. Толпы их истреблены на стремнинах и ущельях Кавказа, в продолжении многих веков почитавшихся неприступными и непроходимыми, а сам глава мятежа, хищный Кази-Мулла, пал, тщетно защищая против вас последнее убежище диких своих однородцев, знаменитое на Кавказе неприступностью своею, Гимры.

Воины! Вы стяжали полное право на Мою благодарность и Я исполняю долг приятный, торжественно изъявляя вам оную, столько же за примерную храбрость и неустрашимость вашу, сколько за мужественное терпение и твердость в бесчисленных трудах совершенной вами экспедиции, соблюдение во всех частях строгого воинского порядка и благоустройства и [за] все похвальные качества, коими вы в достопамятные кампании 1827, 1828 и 1829 годов стяжали удивление и справедливое уважение окружающих вас иноплеменных народов и упрочили между ними славу оружия Российского.

Я уверен, что слава сия будет всегда вашим уделом.

Николай.

Собственноручное письмо г[осударя] и[мператора] Николая Павловича к ген[ералу] Нейдгардту от 2 февраля 1844 года

Александр Иванович! Прочитав со вниманием все бумаги, содержащие как обзор нынешнего положения дел, так и проект предполагаемых действий, и расспрося и выслушав подробно полковника] Вольфа, нужным считаю отвечать тебе следующее:

Когда с сим же полковником] Вольфом сообщил я тебе, какие способы назначил Я для действия сего года, равно с какою целью Я предоставлял их в твое распоряжение, не были мне еще известны события, заставившие покинуть Аварию.

Хотя потеря сия значительно затрудняет исполнение непременной Моей цели, но не вижу, однако, ни одной уважительной причины, могущей Меня заставить отказаться от оной.

Предположение твое покорить Акушу и таким образом обеспечить тыл и левый фланг войск, действующих в северном Дагестане, правильно и совершенно полезно, потому соглашаюсь на оное и тем охотнее, что, как вижу, ты полагаешь кончить сию экспедицию до времени, удобного для начала действий в горах. Желаю только, чтобы лишних войск на сие не было употреблено, дабы сберечь силы для главных действий в горах.

Постройка укрепления на дороге из Акуши в Шуру хороша; но ты про Гергебиль ничего не говоришь; желаю знать, входит ли в твои предположения восстановить сей пост и в какой силе?

Затем обращаюсь к главной цели: действиям в Чечне и в горах. Здесь мысли наши совершенно не сходны.

Ты ограничиваешь все действия прогулкой по Чечне, возвращением Аварии, возобновлением Хунзаха и прочих брошенных фортов, а потом обращаешь все огромные способы, тебе данные, на одно улучшение наших укреплений. Согласно ли это с Моими ожиданиями, с Моими положительными требованиями.

Разберем все по порядку.

Возвратить Аварию не мудрено; но знать надо: для чего? Ежели с тем только, чтобы повторять все прежние ошибки, бедственными опытами искупленные, то это было бы ныне непростительно.