class="p1">Хунзах никогда не был пунктом военной важности; одни политические причины, уже ныне исчезнувшие, могли заставить нас учинить ошибку – занять его; теперь же нет никакой уважительной причины с доброй охоты повторять то же.

Ежели занимать нам Аварию снова, то следует прежде всего ее узнать в подробности, чего доселе не было, и тогда убедиться, есть ли возможность избрать иной стратегический пункт, где бы можно было с пользою основать укрепление значительное, где бы, кроме гарнизона, можно было оставить, как в центре гор, постоянный отряд батальонов в шесть, с нужным числом артиллерии, который, занимая центральный пункт среди враждебных племен, мог бы во всякое время двигаться в любую сторону, имея возможность предупреждать всякий сбор, всякий замысел. Вот наша цель, иной быть не должно. Если, по тщательной рекогносцировке вверх по Андийскому Койсу, такого места не найдется, то решительно бросить Аварию, устроив только при входах в оную сильные посты, например, в Балаканах[216], может быть, и в Гоцатле, дабы вход был в руках наших.

Действия в Чечне тоже отнюдь не должны кончиться прогулкой; сперва надо разбить все скопища и стараться покорить Салатау, Дарго и в особенности Анди, как самое значительное и торговое место. Тогда, оставя сильный отряд в оном, в виде авангарда, для отнятия способов у неприятеля к новым сборам, обратиться сейчас к устройству передовой Чеченской линии на тех точках, кои по осмотру окажутся удобнейшими.

Мне желательно, чтобы отряд в Аварии в особенности старался достичь места, показанного на присланной карте под названием Энхели; тут переправа чрез Койсу и дорога на Анди; весьма хорошо было бы, если бы оказалось возможным тут устроить упомянутое выше укрепление; во всяком случае, чрез сие место, кажется, оба отряда могут войти в сообщение и в совокупное действие.

Здесь полезно будет не упустить из виду, какие местные способы представятся к возведению укреплений и проч, и нельзя ли будет, в виде подати, возложить на ближайшие племена доставку провианта, скота и дров. Ежели мысль сего укрепления состоится, то нужно будет связать сообщение с оным из Темир-Хан-Шуры посредством цепи малых, но крепких постов, чрез Ахальчи и Цатаных.

Когда все сие исполнится, или, при невозможности последнего, устоится хотя передовая Чеченская линия, тогда только Я найду, что плод соответствовать будет данным тебе способам.

Противное же, или то, чем ты полагал довольствоваться, унизило бы нас в глазах врагов, возвысило бы их дерзость донельзя и уронило бы совершенно дух тех войск, кои, по отсутствию 5-го пехотного корпуса, с которым вместе ничего не могли сделать, одни уже не почтут себя в возможности ничего впредь предпринимать; одним словом, это была бы гибель вместо помощи.

Неужели ты этого не видишь сам?

Надеюсь, что ты теперь убедишься в том, что невозможного Я не требую ни от тебя, ни от войск. Но требую откровенного ответа: берешься ли сие исполнить как непременную Мою волю или нет?

В первом случае действуй сходно Моей воле, или, ежели не считаешь возможным принять на себя ответственность исполнения, то скажи Мне, и тогда Я приму нужные по сему меры.

Американский посланник при дворе Николая I

[Дж. М. Даллас]

25 июня исполнилось сто лет со дня рождения императора Николая Павловича; царствование же его окончилось едва полвека тому назад, а потому, естественно, оно не стало еще достоянием истории. С одной стороны, многие вопросы, волновавшие умы при Николае I, не решены окончательно до сих пор и сохраняют всю жгучесть современности; с другой стороны – мы располагаем пока еще незначительным материалом для истории царствования императора Николая. В виду этого обстоятельства каждый новый источник для этой эпохи представляет несомненный интерес. Такое значение первоисточника имеют мемуары Джорджа Миффлина Далласа, который был в конце тридцатых годов американским посланником в Петербурге и неоднократно имел случай беседовать с русским императором. Мемуары эти напечатаны в журнале Century, и извлечения из них мы предлагаем вниманию наших читателей.

Даллас прибыл в Россию в 1837 году. 29 июля судно Independence, на котором ехал посланник, достигло Кронштадта. «Этот день, – рассказывает Даллас, – остался для нас навсегда памятным, вследствие неожиданного посещения императора Николая, который явился на судно инкогнито в сопровождении графа Нессельроде, князя Меньшикова, кронштадтского коменданта и прочего генералитета. Император вообще любит подобные неожиданные визиты инкогнито и выдерживает роль с ловкостью и развязностью. Наш вице-консул в Кронштадте, Леонарцен, около одиннадцати часов утра ехал вместе с капитаном Independence в его гичке сделать визит кронштадтскому коменданту. Вдруг на встречу им попался катер с императорской яхты, и в числе пассажиров его Леонарцен узнал самого царя; он немедленно повернул гичку назад, справедливо догадываясь, что Николай едет на Independence. Однако царь сначала заехал на датский фрегат, стоявший недалеко от нас, и пробыл на нем с полчаса, а затем уже посетил нас, в роли простого адъютанта или вообще подчиненного князя Меньшикова, так что даже последним поднялся на палубу. Так как он, во что бы то ни стало, хотел остаться неузнанным и даже свита не обращала на него особого внимания, то с нашей стороны было бы совершенно невежливо нарушить его инкогнито. Он скоро отделился от своих спутников, внимательно оглядел весь корабль, с любознательностью расспрашивал многих матросов и, случайно встретившись с моей малюткой-дочерью, схватил ее на руки, стал расхваливать ее красоту и засыпал ее поцелуями. Статная фигура царя и его проницательные глаза были, конечно, всеми замечены, и никто из нас ни минуты не сомневался в высоком сане гостя. Наконец он, держа под козырек, спросил князя Меньшикова, готов ли катер к отъезду, и, получив утвердительный ответ, поспешил на катер, предоставив другим распрощаться с нами. Тогда наш капитан прекратил игру и салютовал гостей сорока одним пушечным выстрелом, что заставило императора в свою очередь отказаться от инкогнито; он дал русскому фрегату ответить на салют и вместе выкинуть на мачте своего судна американский флаг и императорский штандарт. Появление последнего вызвало громовые салюты со всех судов в гавани и со всех кронштадтских фортов. Картина была выше всякого описания, и наш корабль казался центром, вокруг которого разыгрывалась одна из самых блестящих и восторженных сцен, какие только можно себе представить».

Во второй раз Даллас видел Николая Павловича 6 августа, когда представлялся ему в Петергофском дворце. Прием американскому послу и его жене был назначен в половине четвертого. «Нас привели, – пишет Даллас, – в роскошный вестибюль, откуда вверх шла широкая лестница с стенами, расписанными изящными фресками. Церемониймейстер проводил дам в боковые покои, откуда видны были грандиозные гидравлические сооружения,