посадили в отдаленную комнату и оставили одних. К великому изумлению их, от времени до времени в дверях комнаты показывались лица молодых фрейлин, которые, бросив на узников взгляд, со смехом прятались. Наконец, явился император и, подойдя к ним, сказал:

– Молодые люди, теперь вы достаточно проучены. Надеюсь, что после этого вы узнаете меня, когда мы снова встретимся. А теперь, чтобы забыть тяжелые впечатления сегодняшнего дня, пожалуйте отобедать со мной и моей семьей».

Даллас пробыл в России всего два года: в июле 1839 года он уже уехал обратно в Америку. Вот как описывает он впечатления последних дней, проведенных им в Петербурге;

«29 июля 1839 года. Граф Воронцов сообщил мне, что император ожидает меня в кабинете, чтобы дать прощальную аудиенцию. Вечно буду я с гордостью и радостью вспоминать об этом последнем разговоре; он доказал мне, что я исполнил в России свой долг гражданина и достиг репутации, которой добивался.

Император принял меня сердечно, был ласков и говорил от души. Он пожал мне руку и обратился с такими словами:

– Зачем вы уезжаете в Соединенные Штаты в тот самый момент, когда все мы научились ценить вас и вашу семью, и когда весь мой двор без исключения утвердился в самом искреннем расположении к вам?

Я объяснил ему с полной откровенностью, что меня заставляют распроститься с Петербургом дела частного характера: воспитание детей и ограниченность средств, и что я сам испытываю глубокое сожаление, но подчиняюсь необходимости, с которой не могу бороться.

Он снова взял меня за руку и сказал, что мои слова опечалили его, но он надеется, что если со временем судьба улыбнется мне, то я снова посещу Россию, где меня будет ожидать самый сердечный прием. Я с своей стороны отвечал:

– Я почерпаю некоторое утешение в той мысли, что оставляю вас на верху благополучия. В счастливом браке вашей дочери (которая недавно вышла за герцога Лейхтенбергского) я предвижу для вас источник неисчерпаемых радостей. Все, что я имел счастие слышать о герцоге Лейхтенбергском, убеждает меня, что ваш выбор оправдает ожидания.

– Я уверен, – сказал Николай, которому, видимо, понравились мои слова, – я уверен, что это превосходный молодой человек, который окажется достойным того, что я для него сделал. Он сумеет составить счастие моего дитяти. Вы совершенно правы, в настоящий момент я вполне счастлив, как только может быть счастлив отец.

Тогда я заметил, что государь переживает теперь период внутреннего довольства, но философия говорит нам, что именно в такие периоды мы должны помнить о непрочности земного счастия и быть готовыми к печалям и горестям. Эта мысль, казалось, совпадала с мыслями государя. Радостное выражение его лица сменилось грустным, и он ответил:

– Да, плохое состояние здоровья моей жены внушает мне тяжелые опасения. Я не могу уговорить ее, чтобы она отказалась от того, что считает своим долгом, и отдохнула от утомительных приемов и выездов. Со дня на день она становится все слабее и слабее, а между тем даже теперь она настойчиво желает принимать участие во всех свадебных торжествах, подвергаться духоте, давке и прочим неудобствам, как будто ее здоровье совершенно крепко.

Потом император перешел к нашим политическим отношениям.

– Я счастлив, – заметил он, – убедившись, что между Россией и Соединенными Штатами существуют и могут существовать лишь отношения самого дружественного характера. Надеюсь, что и вы уезжаете в той же самой уверенности.

– Внимательно приглядываясь к этому вопросу, – отвечал я, – я пришел к убеждению, что важнейшие интересы нашего народа, как великой нации, вполне совпадают с интересами России.

– Не только наши интересы совпадают, – горячо подтвердил государь, – но и враги у нас одни и те же[221].

Мы заговорили о том, что политические учреждения обеих стран радикально разнятся в самой их сущности.

– Но, – заметил он, – и наше, и ваше правительство одинаково стремится к счастию и благополучию населения. Я в настоящее время занят мыслью о введении некоторых либеральных реформ, особенно по министерству юстиции, и надеюсь, что достигну успешно своей благой цели.

– Однако, ваше величество, – прибавил я, – необходимо, чтобы ваше око бдительно следило за всеми отраслями управления.

– Да, – подтвердил он, – при современном состоянии России это самая существенная и жизненная необходимость.

Я вручил императору письма моего правительства, отзывавшие меня в Америку, и он положил их на стол, не вскрывая печати. Мы снова пожали друг другу руки, и я оставил его. Граф Воронцов впопыхах бросился мне навстречу, говоря, что императрица также желает принять меня. Мистрисс Даллас и обе мои дочери только что вышли от нее. По всему дворцу шли торопливые приготовления к празднику, назначенному на сегодняшний вечер по поводу свадьбы, и я поэтому не засиживался у ее величества.

После приема я поспешил снять шпагу, надев венецианское домино[222], и отправился на костюмированный бал. Вряд ли где можно встретить более огромную и пеструю толпу людей различных поколений, званий, одеяний, физиономий, манер, причесок. Жара в зале стояла нестерпимая. Немедленно начался полонез. В первой паре шли их величества. Перед ними густая толпа почтительно расступалась, оставляя широкую дорогу для блестящего кортежа придворных и офицеров в блестящих костюмах. Теснясь, чтобы расчистить путь для танцующих, толпа притиснула меня, и я очутился сжатым между двумя киргизскими ханами, несколькими китайцами и кучкой русских крестьян. Выбиваясь из давки, я встретился глазами с императором, который, видя мое затруднительное положение и усилия, воскликнул громко на чистейшем английском языке:

– Прошу у вас извинения, сэр!

Я не имел возможности ответить на эти слова и ограничился поклоном и улыбкой. Несколько минут спустя я заметил, что государь подошел к мистрисс Даллас и вежливо спросил ее по-французски:

– Смею просить вас на полонез?

Затем предложил ей руку и повел по залу. Он радовался, что она скоро будет в Париже, говорил, что это великолепная столица, и что много лет тому назад он сам был там и до сих пор вспоминает про один тамошний бал. Затем он выразил сожаление, что не может ехать с нами.

Около девяти часов был сервирован роскошный ужин. После ужина все мы сели в экипажи и поехали по лабиринтам петергофского парка любоваться на иллюминацию и на дивные фонтаны, каких я никогда прежде не видывал. Картина была совершенно волшебная и напоминала чудеса Алладиновой лампы. Горело не менее 500 000 шкаликов[223], расположенных причудливыми фигурами. Было светло как днем; огни отражались в гладких озерах, сверкали из-за каскадов, тянулись бесконечными линиями вдоль аллей, длиною в четверть мили, группируясь то в высочайшие обелиски, то [в] грандиозные арки по нашему пути. Самый большой фонтан,