над ним — хрустальная люстра с настоящими свечами. Вокруг стола уже сидели четверо.

Оболенский — во главе, с видом хозяина положения. Рядом с ним двое незнакомых мне аристократов, явно из тех, кто при деньгах и связях. И в углу, у камина, с бокалом в руке, стоял Мышкин.

Он протрезвел. Это было видно сразу — взгляд ясный, холодный, на лице ни тени той пьяной наглости, что была во дворе. Драка и позорное поражение встряхнули его, привели в чувство. Он посмотрел на меня, но не подал вида, что знаком. Просто скользнул взглядом и отвернулся к камину.

— А, провинция явился, — усмехнулся Оболенский, жестом указывая на свободный стул. — Садитесь, молодой человек. Раз уж напросились.

Тон был пренебрежительным, но я уже привык. Сел, положил руки на стол.

Один из аристократов — пожилой, с тяжелыми веками — прищурился.

— А деньги у вас есть, молодой человек? Или вы в долг собрались играть?

Я молча достал из кармана одну золотую монету и положил на стол. Золото звякнуло о полированное дерево, и в комнате повисла тишина.

Все уставились на монету.

— Хм, — крякнул пожилой аристократ. — Не ожидал. Это… это серьезная ставка.

— У меня есть еще, — сказал я спокойно. — Если понадобится.

Оболенский переглянулся с соседом.

— Что ж, — сказал князь, беря колоду. — Тогда начнем. Правила знаете?

Я выдержал паузу. Ровно столько, чтобы они прочувствовали.

— Знаю, — сказал я, — Но я в карты редко играю.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Потом кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся. Оболенский откинулся на спинку стула.

— Редко? — переспросил он. — И вы пришли играть с нами? Вы либо безумец, либо…

— Либо просто новичкам везет! — перебил я.

Оболенский усмехнулся. Усмешка вышла снисходительной, но без злобы.

— Хорошо, — сказал он. — Сыграем. Научим провинцию уму-разуму. Тем более когда он раскидывается золотом!

— Верно!

«Попались на крючок», — подумал я. Про новичка я конечно же соврал. Пусть потеряют бдительность, это сейчас мне только на пользу.

— Играем в «черную ведьму», — сказал Оболенский. — Надеюсь, вам знакома эта игра?

— Знакома, — кивнул я.

Играл в нее по студенчеству, еще в прошлой жизни. И неплохо играл.

Крупье сдал карты. Я взял их в руки — непривычно, неуклюже. Противники переглянулись. На лицах их играли ухмылки. Ну-ну, смейтесь.

Первая партия прошла быстро. Я намеренно играл плохо — путал ходы и масти. Сбросил не те карты, не вовремя повысил ставку, в общем, вел себя как типичный новичок. К концу партии моя монета перекочевала к пожилому аристократу.

— О, — сказал я, изображая расстройство. — Жаль.

— Бывает, — усмехнулся Оболенский. — Еще хотите?

— Хочу.

Я достал вторую монету, положил на стол. И начал изучать.

Теперь, когда они расслабились, я мог изучить игроков пристальней. Смотрел на то, как Оболенский постукивает пальцем по столу, когда блефует. Как пожилой аристократ прикусывает губу, когда у него плохие карты. Как третий игрок — молчаливый, с холодными глазами — вообще никак не выдает эмоций, но зато слишком долго смотрит на ставки. А при хорошей игре подкручивает ус. Это все сейчас важно. Чрезвычайно важно.

Началась вторая партия. Теперь я играл осторожно, глупых ходов не делал, но и вперед не лез. Проиграл, но не слил все — оставил половину ставки. Третью партию выиграл. Совсем немного, но выиграл.

Мышкин все это время стоял у камина, не вмешиваясь. Но я краем глаза видел, как он следит за игрой.

— А вы быстро учитесь, — заметил Оболенский после четвертой партии, когда я снова выиграл. — Слишком быстро для новичка.

— У меня хорошая память, — ответил я. — И я внимательный.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул крупье:

— Сдавай, каналья!

Очередная партия началась, и я почувствовал, как азарт закипает в крови. Теперь я уже не изображал неуклюжего новичка — просто играл. Внимательно, расчетливо, используя те крохи информации, которые успел собрать о своих противниках.

Пожилой аристократ сдался после третьего хода — состроил кислое лицо, прикусывая губу. Молчаливый игрок продержался дольше, но я переиграл его на ставках, заставив сбросить карты раньше времени.

Остались я и Оболенский.

Князь сидел напротив, спокойный, как удав. Его лицо не выражало ровным счетом ничего — ни волнения, ни радости, ни разочарования. Пальцы, лежащие на стол, не двигались. Глаза смотрели холодно и ровно.

Темная лошадка. Профессионал.

Я проиграл. Красиво, почти без шансов. Он поймал меня на блефе, который, как мне казался, был идеальным. Еще одна золотая монета перекочевала к нему.

— Хорошая попытка, — усмехнулся Оболенский. — Для новичка очень даже неплохо. Но, как видите, опыта маловато.

У меня оставалась одна монета. Последняя.

И мне нужна была победа, чтобы с ней зайти к Оболенскому с нужным мне разговором.

— Еще партию? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Оболенский поднял бровь.

— Рискованный вы человек. Но мне нравится. Давайте.

Сдали карты. Я взял их, посмотрел. Средние. Ничего особенного. Против Оболенского с таким набором делать нечего. Тут либо играть на блеф, что с князем глупая затея. Либо молиться о том, что на круге пойдет хорошая карта.

Пожилой аристократ вновь первый вышел из игры — слишком явно он читался, причем не только мной. Со вторым игроком пришлось повозиться — у молчуна оказалась дама и король на руках, которых пришлось вытаскивать блефом. Но на круге я пошел в лобовую атаку и слил парня.

— Чтоб тебя! — выдохнул тот, скидывая карты.

Вновь остались я и Оболенский.

И вновь князь был не читаем. Сплошная стена. Как манекен. Уж не магией ли какой защитной он пользуется?

Я вдруг краем глаза заметил движение.

Мышкин.

Он стоял за спиной Оболенского, чуть сбоку, делая вид, что рассматривает картину на стене. Но его правая рука, свободно висящая вдоль тела, вдруг сделала едва заметное движение. Два пальца сжались, потом разжались.

Я замер.

Что⁈ Он подсказывает? Мне?

Виконт, который еще час назад хотел меня убить? Который валялся на мостовой, истекая кровью от собственного заклинания? И которого я спас, вытащив из него ледяные осколки?

Я посмотрел на карты в своей руке. Потом снова на Мышкина. Его пальцы снова шевельнулись — два раза быстро, потом один медленно.

Одна пара. Не головная.

— Вы будете ходить? — голос Оболенского вывел меня из