— Берем, командир? — хрипло спросил он.

— Берем, — я кивнул. — Забирай всё. Бумажник выбрось в канализацию. И уходим. Быстро.

Кабан выгреб купюры, рассовал их по своим карманам. Пустой лопатник полетел в темноту кустов. Мы развернулись и быстрым шагом покинули переулок. За нашими спинами пьяный барыга продолжал мирно храпеть под дождем.

Мы шли молча. Никто не проронил ни слова до самой котельной.

В подвале горела тусклая лампочка. Мы спустились вниз. Кабан выгреб деньги из карманов и бросил их на перевернутый ящик.

Красные, фиолетовые, зеленые бумажки. Триста сорок рублей. Колоссальная сумма.

Шуруп смотрел на эти деньги с ужасом и восторгом одновременно. Михан тяжело сопел. Шаг за грань был сделан. Рубикон пройден. Мы больше не были комсомольским патрулем. Мы стали бандой.

Я подошел к столу. Разделил деньги на две неравные кучи. Меньшую, рублей сто, я подвинул к парням.

— Это на личные расходы. Поделите на всех поровну. Купите девчонкам цветы. Сводите в кино.

Я накрыл ладонью большую кучу.

— Это — общак. Фонд бригады. Завтра Кабан идет в спорттовары. Покупаем две тяжелые груши, лапы, перчатки. Михан идет на рынок. Договаривается с мясником. Каждый вечер у нас должно быть парное мясо для восстановления. Ясно?

— Ясно, Гендос, — Кабан улыбнулся.

Его улыбка была жесткой. Он почувствовал вкус силы. Силы, которая приносит деньги.

— И еще одно, — я обвел их суровым взглядом. — Мы не крысы. Мы не грабим работяг. Не трогаем стипендии студентов. Не лезем к бабкам на рынке. Мы доим только тех, кто этого заслуживает. Барыг, цеховиков, пьяных мажоров. И уркаганов. Кто нарушит этот закон — сломаю челюсть и вышвырну из бригады. Поняли?

— Поняли, командир, — хором ответили они.

Я сел на ящик. Закурил. Дым наполнил легкие. Я смотрел на своих парней. В их глазах исчезла юношеская наивность. Они переступили через мораль. Они стали опасными.

На следующий день наши тренировки изменились.

В них исчезла спортивная составляющая. Появилась злоба. Они били по новым, тяжелым грушам с такой яростью, словно хотели пробить их насквозь. Они отрабатывали удары в горло и суставы без сожаления.

Они попробовали темную сторону. Она им понравилась.

Мы продолжали патрулировать улицы. С красными повязками на рукавах. Местные жители нас благодарили. Бабушки крестили нас вслед. Участковый Сидорчук ставил нас в пример.

Мой план работал идеально.

Через неделю слух о новой, жесткой и беспредельной банде ПТУшников, которые носят красные повязки, но грабят барыг, разлетелся по всему району.

Этот слух дошел до Эдика-Америки. Он смотрел на меня с суеверным ужасом, когда я забирал у него струны.

Этот слух дошел до Баксана. Урки затаились, пытаясь понять, кто мы такие.

И я знал, что очень скоро этот слух дойдет до Льва Борисовича Штерна.

Теневой миллионер искал пехоту. И я подготовил для него лучших, самых голодных и злых псов в этом районе.

Но я также понимал страшную вещь. Я играл с огнем. Я отравил души этих парней. Я сломал их советские идеалы. И если я не смогу удержать их под контролем, если я не смогу вовремя вытащить их из этой грязи после завершения операции, я превращусь в монстра худшего, чем Штерн и Баксан вместе взятые.

Я стоял под тусклой лампочкой котельной. Слушал глухие удары Кабана по груше.

Я смотрел во тьму. Тьма смотрела в меня. Мы сделали свой выбор. Назад дороги не было.

Глава 7

'Если вы насквозь промочили выходные ботинки, ни в коем случае не ставьте их сушиться на горячую чугунную батарею! Кожа съежится, задубеет, и обувь можно будет смело нести на помойку. Советская смекалка диктует иной, проверенный поколениями способ: плотно набейте промокшие ботинки скомканными старыми газетами. Бумага вытянет всю влагу за ночь, а обувь сохранит свою идеальную форму.

Маленькие хитрости

Ноябрь тысяча девятьсот семидесятого года вломился в Москву без стука, вышибив дверь ледяным ветром и окатив город колючей, промозглой моросью. Золотая осень, которой мы наслаждались еще пару недель назад, съежилась, почернела и превратилась в скользкую жижу под ногами. Небо над столицей наглухо затянуло свинцовой ватой, из которой сутками напролет сеяло не то дождем, не то мелкой снежной крупой.

Мы сидели в столовой ПТУ. За окном, засиженным мухами еще с лета, выл ветер, раскачивая голые ветви старого тополя. Внутри же царила привычная атмосфера казенного общепита. Пахло хлоркой, влажными половыми тряпками и переваренной капустой.

Правда, на нашем столе, в отличие от остальных, сиротливо ковырявших синие макароны, развернулся настоящий гастрономический праздник. Мой негласный пакт с поварихой тетей Тоней работал бесперебойно. Перед Кабаном, Миханом, Шурупом и мной дымились глубокие тарелки с густым, наваристым борщом, в котором ложка стояла по стойке смирно, а рядом возвышалась гора пухлых, исходящих соком домашних котлет. Настоящих, мясных, а не тех хлебных хлебных муляжей, которыми кормили первокурсников.

— Слыхали новости, пролетариат? — я отломил ломоть черного хлеба, густо натертого чесноком. — Де Голль помер. Девятого ноября преставился старик. Эх, эпоха ушла.

Кабан, с трудом прожевав половину котлеты, удивленно заморгал. Его по старой памяти пускали в столовую, так как в прошлом он не раз помогал с тяжёлыми котлами и мешками.

— Какой еще гол? Футболист, что ли, французский?

Шуруп, который в последнее время активно приобщался к международной панораме (не без моего влияния), снисходительно хмыкнул:

— Темнота ты, Серега. Шарль де Голль! Президент Франции бывший. Герой Сопротивления. Это ж величина! Мы про него на обществоведении проходили. А еще в Чили этого… Сальвадора Альенде президентом выбрали! У них там теперь свой социализм строится, с латиноамериканским прицелом.

— Да мне что Чили, что Франция — один хрен, — отмахнулся Кабан, отправляя в рот вторую котлету. — Мне бы вот пивка сейчас холодненького. Горло промочить. А то после вчерашней тренировки в котельной все мышцы горят, а во рту как коты ночевали. Гендос, может, сгоняем до «стекляшки»?

Я посмотрел на своих бойцов. Измотанные, но довольные. Экспериментальный оперативный отряд, или, как мы сами себя называли, «Гвардия», пахал на износ. Тренировки в подвале стали жестче, патрули — длиннее. Мы выметали с улиц всякую шваль, попутно набивая синяки и шишки, и парни реально заслужили отдых.

— Добро, — я допил компот из сухофруктов. — Только чур без фанатизма. Пиво пьем культурно, как представители передовой комсомольской молодежи. Нам еще вечером в ДК Железнодорожников на репетицию ехать.

Пивная-«стекляшка» на углу проспекта встретила нас